Глава 21

Глава 21

«Neue Freie Presse» сообщает, что русская революционная партия в Париже опубликовала список лиц, состоявших на службе в тайной русской полиции. В числе этих лиц обозначена некая Ямина Барковская, слушательница медицинского факультета в Кракове. Местная социалистическая газета перепечатала список, Теперь Барковская возбудила против газеты дело. Процесс обещает быть любопытным. Обе стороны выставляют свидетелями бывших агентов, состоявших прежде на службе русской полиции, а в настоящее время перешедших в революционные партии.

Голос Москвы

Мел в руках крошился.

Тут бы ещё листиков, кнопок, ниточек, которые можно тянуть. Не знаю, будет ли с того смысл, но хотя бы смотрелось всё солидно.

Ладно, как-нибудь так.

А люди смотрят. Ждут. И надо бы с чего-то начинать, а оно не начинается. И стою дурак дураком с мелом и перед доской. Спина моментально испариной покрывается. Коленки трясутся.

Тело, оно такое.

Подростковое, дурноватое. Ничего. Я справлюсь.

— Наша, в смысле, Громовская история началась с отца. Он родился. Жил. И уехал учиться, — я поставил точку, которая получилась жирной. А стоило руку дёрнуть, и линия пошла влево, кривая и со скрипом, от которого я сам поморщился. — Во время учёбы он познакомился с Ильёй Воротынцевым. Они сдружились, то ли на почве науки, то ли в принципе.

Я попытался написать имена, но только пальцы измазал.

— Дай сюда, — не выдержала Татьяна.

— Может, лучше листики? Писать на них и крепить к доске? А то мел толстый…

— Потом, — она вывела ровное «учёба». И добавила с двух сторон по фамилии, соединив их с этой самой учёбой.

Умная у меня сестра.

— Вот… и во время этой учёбы отец и Воротынцев встретили кого-то, кого называли Профессором. И возможно, он действительно профессор…

Татьяна вывела и это слово, над «учёбой», проведя от него линии к Громову и Воротынцеву. Причём разумно сократив. Вот у неё почерк идеальный, такого, кажется, даже у нашей первой учительницы не было.

— Стоит проверить тех, кто преподавал в то время, — произнёс Орлов и замолчал под перекрестьем взглядов, кажется, даже несколько смутился.

— Уже, — Карп Евстратович потянулся. — Алексей Михайлович, вы не возражаете, если я к вам поближе? Рядом с вами легче становится, прям внутри всё отпускает. Извините, но мне бы к работе, а вот он не пускает, — он указан на Николя. — Глядишь, при вас быстрее на поправку пойду. А то времени нет по больничкам-то прятаться.

— А я бы наоборот, подальше, — Мишка быстро отступил в другой конец комнаты. — Тени неприятно.

Это аргумент.

Моим вот тоже не особо, хотя и терпимо. Только чесаться охота.

— Из профессоров, которые преподавали в то время, остались лишь трое. — Карп Евстратович пересел и плечи расправил. — Из тех, что работают при университете. Один читает курс про русскую словесность.

Маньяк-гуманитарий?

— И преподаёт латынь.

Вот это ближе. Помнится, латынь, она в некоторых областях науки даже очень нужна. В той же практической некромантии. С этой точки зрения маньяк-гуманитарий не кажется чем-то таким уж невозможным.

— Ещё один — теоретическую магию, однако славится дурным характером. Студенты его боятся и, мягко говоря, недолюбливают.

А человеку, которого недолюбливают, крайне сложно сплотить этих самых студентов одной идеей.

— А третий?

— А третий — ректор… — Карп Евстратович замолчал, вздохнул. — Человек заслуженный, весьма достойный. Известный, как у нас, так и за рубежом, в основном своими исследованиями развития дара. Его стараниями в университете созданы новые факультеты, да и в целом фигура заметная.

Как подозревать такого замечательного человека в чём-то недостойном?

Но приходится.

— Наблюдение я приставил, — признался Карп Евстратович. — Но тут другое… ректор — должность не номинальная.

— Согласен, — Слышнев коснулся запястья, и бусины блеснули светом. — Я знаком с Аврелием Яковлевичем. Он постоянно на виду. Заседания попечительского совета. Участие в дискуссиях Думы, особенно тех, которые реформы образования касаются. Он ратует за увеличение количества университетов в стране и расширение программы, за создание учебных заведений для тех, кто даром не наделен или наделён слабым. Часто в разъездах, то инспекции, то комиссии. Добавим, что и сам университет требует внимания. Там много бумажной работы, не говоря уже о постоянных проблемах, и со студентами, и с профессорами.

То есть человек занятой, которому явно не до заговоров.

— А раньше? Раньше он тоже ректором был?

— Заместителем декана, потом деканом, — Карп Евстратович явно хорошо копнул. — Членом Ученого Совета.

Ну вот я, честно, не соображу, как оно стыкуется с остальным или нет.

— Аврелий Яковлевич и с Синодом довольно тесно сотрудничал, — продолжил Слышнев. — И да, в нынешних обстоятельствах рекомендация, не сказать, чтобы в пользу… он как раз изучал артефакты разного уровня. Принципы создания, работу мастерских, некоторые особенности их устройства. Там его помнят и ценят. Со Святынями ему тоже случалось работать. Не с пропавшими. Чуть как бы…

— Пониже рангом? — предположил я.

— Именно. Если так можно выразиться. Но лучше не стоит. Официально святость рангов не имеет.

Но это официально. Реальность с официальностью частенько вразнобой идут.

— Как по мне, слишком публичный человек. Весьма затруднительно организовать тайное общество, когда на тебе уже есть несколько не тайных общественных организаций, за деятельностью которых надо следить. К тому же отчёты, научная работа и прочее… — Карп Евстратович потряс головой. — Но присматривать, пусть присматривают. Может, конечно, прямо и не завязан, но есть вероятность, что где-то что-то он слышал…

— И промолчал? — не утерпел Орлов.

— А вы, молодой человек, если бы вдруг услышали, что ваш однокашник посещает некие собрания? Или читает листовки сомнительного содержания, скажем? Вы бы промолчали?

Орлов густо покраснел и опустил взгляд.

А Карп Евстратович вздохнул.

— То-то и оно. К сожалению, наше общество к полиции крайне не расположено… доносчиков не любят. Верно?

Кивнули все.

Я тоже. А что, доносчиков нигде не любят. И никогда.

— Нет, если бы речь шла о серьёзном преступлении, думаю, человек взрослый нашёл бы способ… поставить в известность тех, кого это касается, — Слышнев говорил мягко. — Но вот тайные общества разного пошиба воспринимаются скорее как забава для молодёжи. А уж если общество изначально не политической направленности, то его вовсе не сочтут представляющим опасность.

— Скажу больше, — подхватил Карп Евстратович. — В студенческой среде идеи нигилизма живы и весьма популярны. А уж полиция…

— Не популярна?

— Ещё как, — это уже Мишка заговорил. — Хватит и малости, одного лишь подозрения в сотрудничестве с охранкой, чтобы стать изгоем. Причём для всех и сразу, включая преподавателей. В лучшем случае этим ограничится, а так и избить могут… и чего хуже.

— Ладно, я понял, — я потёр переносицу. — Значит, трое, но никто не годится?

— На самом деле больше, чем трое. Трое — это те, кто работал и продолжает работать. И с кем имеет смысл побеседовать. Но не полиции, поскольку полиции никто и ничего не скажет, даже если будет что-то знать или подозревать, — Карп Евстратович дотянулся до стола, чтобы подобрать чайную ложечку. — Кроме постоянных есть и временные преподаватели. И их довольно много. Кто-то приезжает с курсом лекций, когда ежегодным, когда и раз в несколько лет. Кто-то берется вести практику, скажем, среди целителей весьма популярно приглашать наставника, чтобы тот продемонстрировал студентам новую технику. Или вовсе группа отправляется работать в госпиталь под началом какого-нибудь известного целителя. Есть те, кто числился в указанный период на постоянной должности, но после уехал или был уволен. К сожалению, документы пострадали с архивом, так что пробуем восстанавливать. Есть уже кое-какие имена, но мы работаем. Благо, повод имеется.

Ложечку он принялся крутить, и я даже выдохнул с облегчением. Если уж привычки возвращаются, то и сам Карп Евстратович вернется. А то ведь бывает, что снаружи человек вроде и держится, и крепкий, бодрый из себя, только всё это показное.

Потом или сердце не выдерживает.

Или душа жить отказывается, и тогда рука сама собой к пистолету тянется. Я тряхнул головой, отгоняя непрошеное воспоминание. Вот что они всё в голову лезут-то? Мир другой, жизнь тоже другая, а я ту, прежнюю, всё никак отпустить не могу.

— Это какой же повод? — вопрос задал Орлов, которому просто сидеть было тяжко, а ложечки крутить или ещё чего делать в присутствии высоких лиц он опасался. А ну как выгонят.

И вообще не по чину оно и не по возрасту

— Будем готовить памятный альбом. От основания университета до дней нынешних, — Слышнев руки скрестил. — Точнее уже готовят.

— К выставке, да? — я уточнил, хотя оно и так понятно.

— К ней. Будут вручать Государю.

Не сомневаюсь.

В той, прошлой, жизни подобное тоже любили. Но да, прикрытие отменнейшее. И вот даже интересно, начальство университета само до альбома додумалось или подсказали хорошую идею? Хотя опять же, какая разница?

— Мои люди находят выпускников того времени, расспрашивают. Просят выписки из дневников, благо, многие вели, или вот снимки, если сохранились с той поры. Есть уже некоторые имена, однако, — Карп Евстратович ложечку в другую сторону крутанул. — Время. Времени прошло немало. Дневники зачастую утрачены, когда и специально сожжены. Одно время их использовали, чтобы найти крамолу. Да и когда есть, то не все в том признаются. Дневник — это личное. А память человеческая не слишком надёжна… да и сами люди. Даже из выпускников далеко не все живы, что уж говорить о преподавателях. Тот, кто начал эту игру, давно уже не молод…

Если вовсе жив.

Это он хотел сказать? И я понимаю. Начать мог один человек. И без мыслей о захвате власти, скорее с желанием изменить мир. Его ведь многие менять хотят. А тут есть, что менять.

Тут, действительно, есть, что менять.

Так что изначальный посыл, как оно часто бывает, вполне мог быть благим. А потом всё пошло не туда. Ну, и это тоже бывает частенько. А вот жив ли основатель? Тот самый профессор?

Рано гадать.

— Хорошо, — я вытер вспотевшие руки о халат. — Тогда давайте дальше… во время учёбы отец и Воротынцев, и остальные, как подозреваю, создали некий тайный кружок для избранных. И руководил кружком тот самый Профессор. Дальше теория… ну, мои рассуждения, из того, что я понял, так что оно не очень может быть правдой и даже наоборот. Кружок этот занимался научными изысканиями. Разработками. Например, я видел, как они пленили Тьму…

Я поглядел на Тимоху, и тот кивнул, соглашаясь, что рассказать надо.

— Тьма… она кое-что вспоминает. Показывает. Не как человек, но картинкой. И я уже эту картинку интерпретирую. Пока обрывки. Она сильно пострадала… в общем, Тьма — это хмарь.

Ложечка со звоном выпала из пальцев Карпа Евстратовича.

— Спокойно! — я выставил руки. — Она хорошая. Домашняя…

— Домашняя хмарь, — произнёс жандарм презадумчиво и за ложечкой потянулся. — Чего только в мире не бывает…

А вот Слышнев кивнул.

— Её пленение — это часть истории. Тань?

Она вывела чуть ниже.

— Отец и Воротынцев вышли в тот мир. Причём, сделали это сами. Полынью нашли? Или как-то иначе? Главное, мы пока, где бы не были, то видели равнину, лес. А там неподалёку горы. Хмари в горах гнездятся.

— Потом, Савелий, будьте добры подробно описать, где хмари гнездятся и каким образом, — то ли попросил, то ли приказал Слышнев. — Это на будущее, так сказать. Чтобы избегать подобных мест.

Логично.

— Прослежу, — кивнул Тимоха за моей спиной.

И проследит ведь. Я поёжился.

— Ладно, я о другом. Они не просто погулять пришли. Они там держались… свободно. Вот ладно, возьмём отца. Он охотник, он видел, что происходит. То есть никакого тумана или неприятных ощущений. Но и Воротынцев тоже вёл себя спокойно. Так что явно эта их прогулка была не первой.

Я это, собственно, только сейчас понял.

— И действовали они по плану. Довольно слаженно.

А значит, тоже не в первый раз.

Хмарь им, может, раньше и не встречалась, но вот всё остальное — вполне. И манок из силы, который привлёк её детёныша, они использовали раньше. И заклятье или артефакт, скрывшие людей от Тьмы. И ловушку, в которую та вляпалась.

Колба та.

Я пересказал всё. Кратко. Стараясь не отвлекаться. И слушали внимательно.

— Очень… интересно, — произнёс Слышнев. — И кажется…

Он замолчал, додумывая мысль. Потом кивнул.

— Архивы… надо будет заглянуть. Могу ошибаться, но попадалась мне на глаза докладная записка, крайне любопытная. Увы, в те времена мои интересы лежали в несколько иной плоскости. Записка старая… сейчас…

Он затарабанил пальцами по столешнице, и Карп Евстратович, вздрогнув от этого глухого звука, снова ложечку выронил.

А Орлов поспешно нагнулся.

— Держите, — сказал он с явным облегчением. Всё же неподвижность давалась с трудом.

— Там было что-то про создание сверхъёмкого накопителя на основе теней… да… с использованием не чистых драгоценных камней, а какого-то… не упомню, как слово называлось, многоячеистого концентратора. Суть такова, что не требуется один крупный камень, но сойдёт пыль, точнее смесь пыли из разных камней, смешанная с… вот не скажу, там список довольно большой, да и, как понимаю, общий. Но судя по резюме, должна была получиться некая вязкая субстанция, которой предлагалось покрывать внутреннюю часть ёмкости, превращая её таким образом в подобие камня. Причём отдельно указывалось, что при применении силы, внутри создаётся обратный заряд…

Он снова потряс головой.

— Надо будет найти.

— Думаете, кто-то это воплотил? — Орлов подпрыгнул на лавке.

— Скорее всего, — согласился я. — Тьму по ощущениям туда именно затягивало. И да, если такая ёмкость была создана…

То записку эту точно читали.

— В докладной будет имя. Я, увы, не обратил внимания, — Слышнев развёл руками, извиняясь за этакую непредусмотрительность. — А теперь… как бы найти её.

— Поищем.

— Савелий, прошу прощения, — Слышнев указал на доску. — Стало быть, вашу… тень… добыл ваш отец?

— Да. Только тогда ещё не мою тень. И в целом, как понимаю, она не первая из добытых им. Он, повторюсь, очень неплохо ориентировался на той стороне. И в процессе охоты ни суеты, ни нервозности, ни паники. Нет, всё чётко и по плану. Разве что, они не ожидали настолько крупной добычи. Но отец был доволен. И да, тогда они обсуждали экспедицию на Север. Ту, которой не было. И Воротынцев высказывался против, а отец, наоборот, был полон решимости. Тань?

Татьяна закатила глаза к потолку, но подписала.

«Хмарь».

— Экспедиция, думаю, состоялась в последний год перед выпуском из университета. Или, на худой конец, сразу после. Хотя после отца заставили вернуться, так что… смотрите, первый год, по сути, это чтобы осмотреться, познакомиться с сокурсниками, с преподавателями. В учёбу вникнуть. Понять, кто там и что. И к ним тоже приглядывались. Второй… возможно, тогда и началось сближение. Дружба с Воротынцевым, работа в лаборатории и прочее всё… третий и четвертый — это серьёзнее. Вот…

Я огляделся.

Слушают.

И на доску смотрят. А мне она теперь ерундой кажется. Ну что за… кому она вообще нужна, доска? Развёл тут прогресс на пустом месте.

— Есть смысл, — Слышнев заполнил возникшую паузу. — Даже с той точки зрения, что создать что-либо непросто. А уж что-то работающее и работающее стабильно, и вовсе. Путь от идеи до воплощения непрост.

Киваю.

Да.

Как-то так.

— Если они были уверены, что сработает и ловушка, и колба эта, и прочие ухватки, то уверенность эта не на пустом месте возникла. Вы правы, Савелий, и в том, что были иные выходы. Может, на объекты более мелкие, но были… а это время. И да, есть ещё кое-что, что подтверждает вашу теорию, — голос Слышнева был тих и спокоен.

— Что?

— Прошение, поданное Воротынцевыми на имя Государя. В канцелярии, к счастью, архивы не горели и не тонули, так что сохранилось. Ввести человека в род, Савелий, не так и просто. Да, глава рода мог принять решение своей волей, но узаконить его должен был Государь.

— То есть…

— Нина Воротынцева появилась тридцать три года тому, чтобы практически сразу выйти замуж. Тогда это сочли… скажем так, порой и самые благочестивые люди оступаются. А иные ошибки молодости обретают материальное воплощение, которое в свою очередь порой признают. И пристраивают по случаю.

— Её сочли незаконнорожденной дочкой старика? — уточнил я, а то с их привычкой плести словеса, недалеко и запутаться.

— Именно. Сам понимаешь, о подобном прямо не спрашивают. В свет она не выходила, муж погиб, Воротынцева отбыла в дальнее поместье, где и жила себе тихо, уединённо. Тут и скандала не получилось. Поговорили и забыли. Но запись осталась.

Так что Татьяна смело вывела слово.

«Экспедиция».

А Мишка застыл.

— Допиши, что тайная, — попросил я. И пояснил. — Она и вправду тайная. Илья Воротынцев упоминал, что они официально куда-то в другое место уезжали.

— Места, — Слышнев поправил меня. — Учебный план подразумевает, что артефакторы последних лет обучения постигли основы мастерства и нуждаются не только и не столько в практике, сколько в расширении кругозора. Вот университет каждый год и отправляет молодых специалистов в большую поездку. Она начинается ранней весной и порой тянется до осени. Какие-то фабрики посещают постоянно, какие-то — по предварительной договорённости. Таковые заключают не только с большими предприятиями, но и с малыми местечковыми мануфактурами, где сложилось интересное производство, или вот с мастерскими. В том числе храмовыми. Артефакторы везде нужны, а потому эту поездку многие ожидают с нетерпением. Из неё привозят идеи для выпускного экзамена, предложения о работе…

— Или духов Севера, — пробормотал я. — А кто руководит этим всем вот?..

Сомневаюсь, что толпу студентов просто так отправляют по маршруту. Нет, здесь молодых людей рано признают самостоятельными, но дело не в самостоятельности.

Это ж мероприятие.

Отчётность.

И Слышнев кивнул, подтверждая, что предположение верное.

— А вот с этим всё несколько неоднозначно. Бывает, что вся группа следует по одному маршруту, и сопровождают ещё двое-трое преподавателей. Они и за соблюдением порядка следят, и за тем, чтобы студенты не отлынивали, как оно порой бывает. Да и всякие сопутствующие проблемы решить помогают. Но бывает, что кто-то из группы приносит ходатайство. К примеру, что будет работать на семейных заводах. Или, что его приглашают, скажем, к Демидовым… — Слышнев указал на Яра, который кивнул и кратко сказал:

— Да. Порой отец зовёт.

— Обычно никто не препятствует. Люди взрослые, каждый сам понимает, что ему нужно.

— То есть, если бы Громов и Воротынцев принесли бумагу, что они отправляются куда-то там… например, на Урал, их бы отпустили?

— Вне всяких сомнений.

— А родители? Их поставили бы в известность?

— Сомневаюсь. Это как-то не принято.

Не принято.

Верю.

— То есть они сказали дома, что убывают в эту поездку, а в университете, что отбывают домой… прям как в анекдоте про одного учёного господина, который сказал жене, что будет у любовницы. А любовнице — что будет у жены…

— А сам? — поинтересовался Орлов.

— А сам в библиотеку и учиться, учиться, учиться…

Орлов захохотал, да и Яр улыбнулся. Ну да, некоторые нюансы старого анекдота пройдут мимо них, но в целом-то смысл понятен.

— Похоже, — Слышнев тоже позволил себе усмешку. — Кроме того, если вы правы и организовывал её человек, связанный с университетом, что стоило ему написать письмо родителям? Скажем, сообщить, что их отроки отправляются работать в какое-нибудь очень закрытое место? Допустим, в мастерские Соловецкого монастыря?

Логично.

А я об этом как-то и не подумал. И вправду, телефонная связь есть не везде, потому поверят. Ещё как. И для университета вторую же бумагу. Или такую же, чтоб разночтений не было.

— Любопытно другое. Подобная экспедиция потребовала бы немалых средств. Скажем, до Архангельска можно было бы добраться по железной дороге. При этом как-то ещё пришлось бы решить вопрос с подорожными, с документами. Но дальше? Надо найти и зафрахтовать корабль. Нанять проводника. Собрать припасы, повозки… — Карп Евстратович оставил ложечку и принялся загибать пальцы. — И это всё сделать двум вчерашним студентам? Это безумие.

Полное.

Два героя против всего мира только в комиксах хорошо и интересно.

— Или их было не двое, — сказал я. — Двое выжило. Но сколько уходило в эту экспедицию, мы не знаем.

— В университете информации о погибших за тот период нет, — возразил жандарм. — Это не ведомости о практике. Подобные случаи требуют вмешательства жандармерии, а в наших архивах ничего подобного нет. Так что полагаю, все студенты вернулись с практики как минимум живыми.

— Не обязательно погибли студенты, — я посмотрел на доску. — Вы правы… студенты

Всё-таки в несколько голов думать веселее. Я ведь этот момент как-то и упустил. А ведь и вправду, отправлять пару вчерашних школяров, даже дарников, куда-то там на край мира — так себе затея. Разве что допекли они совсем. Но это скорее вариант не добыть что-то ценное, а избавиться от ненужного.

— Студенты, точнее дарники, были нужны для того, чтобы поймать духа. Думаю, принцип был тот же, что и с тенью. Но вот остальное им бы не доверили. У них бы не хватило опыта. Значит, был бы организатор. Кто-то опытный, кто-то, кто не позволил бы им самоубиться до прибытия на место.

— А потом? — Орлов подпрыгнул на месте. И Зевс, потревоженный резким этим движением, заворчал. Мол, думать надо, а не скакать.

— Потом… тут вариантов несколько. С духом, думаю, пошло всё не так гладко, как с тенью, и он мог убить местных, что проводников, что сопровождающих. Или наоборот, отец с Воротынцевым могли сами их отпустить. Скажем, не были уверены, что их эксперименты найдут понимание.

Причём совершенно справедливо, поскольку местные могли и самих экспериментаторов в сугроб закопать, подношением тому самому духу.

— Или просто устроили бы стоянку, а сами убрели в закат, духа ловить. А потом не смогли выйти. Или пошли другой дорогой, куда матушка Михаила повела… тот, кто их опекал, тоже мог и погибнуть, и свалить, осознав, что наступает полная задница…

— Савелий! — одёрнула Татьяна и нахмурилась.

— Он прав, — Карп Евстратович постучал ложечкой по столу. — Весьма подходящее описание. И да, я склонен полагать, что сопровождение не выжило. Дух зимы, шаманы… Север умеет хранить тайны. И чудо, что ваш родитель спасся.

Чудо.

Ещё какое… только как-то вот не очень с того радостно.