Глава 25

Глава 25

На постройку русского воздушного флота в начале сентября будет объявлена всероссийская подписка. Из этого же фонда будут выдаваться субсидии русским изобретателям в области аэронавтики.

Руль

Сижу.

Тот же подвал. Те же люди. В руках кружка с чаем, горячим, а значит, какое-то время прошло, если вон свежий принесли. Я просто сижу и держу эту кружку.

Или держусь за неё.

А они ждут. И никто не торопит. И надо бы рассказывать, но язык точно онемел. А в ушах то ли шёпот, то ли звон. И Тьма ворочается встревоженно.

Ей страшно.

Я чую её страх, причём за меня и за себя тоже. Она не понимает, в чём её вина, но чувствует мои эмоции. А они, мягко говоря, неоднозначны. Переварить надо. И что-то сделать. Хотя бы мысленно.

— Это не ты, — я дотягиваюсь до неё. — Это она. Другая. Ты изменилась.

Я очень хочу верить. И даже получается.

Светозарный ли повлиял. Заточение в подвале? Или то, что она сплелась с другой тенью, Громовской, в объятьях? А сверху ещё кровью плеснуло. И хочется верить, что не просто так, что та, другая, хмарь погибла. А эта нынешняя не имеет отношения к случившемуся.

— Ты не виновата. Спасибо, что показала. Это было нелегко, но важно. Очень важно.

Она затихает. Недоверчиво так. Нервно. И её страх никуда не ушёл.

Справимся.

Призрак свистит. Он тоже чует неладное, обеспокоен уже тем, что не очень понимает, что же произошло. Я и сам не особо понимаю.

— Тим, вы… извините, просто… сейчас вот… Тьма, она вспомнила. Как понимаю, дело в силе. Чем больше у неё сил, чем она цельнее становится, тем больше памяти. И я раньше просил её делиться. Она вот и поделилась. А мне это… нелегко.

— Может, отдохнёшь? — Татьяна касается руки. — Сав?

— Нет, всё… всё нормально. Более-менее нормально. Физически во всяком случае. Я просто увидел, как они умерли. Её глазами. И… сейчас.

Выпить бы.

И может, если попрошу, нальют? Здесь к этому иначе относятся, а мы уже почти взрослые. Но нет, это глупость. И слабость. А я хочу быть сильным.

Пытаюсь.

— Сейчас. Ещё минута. Их убили, Тим. Теперь я в этом абсолютно уверен, что их на самом деле всех убили.

И сколько ни откладывай, а говорить придётся. Рассказ длится недолго. Если не вдаваться в подробности, а вдаваться я не хочу, то получается обычная история о двух мальчишках, запахе пороха и странной колбе, которую взрослый решил спрятать в месте, казавшемся ему надёжным.

Но слушают его в тишине.

Главное, что даже Орлов застыл, точно опасаясь, что стоит ему пошевелиться, и всё, я замолчу.

Нет.

Мне было что сказать.

— Так что запечатал хмарь не Варфоломей, — завершил я рассказ и всё-таки глотнул чая. Тепловатая липкая жижа скользнула по горлу в желудок, который сжался комом, грозя вытолкнуть еду. — Там что-то иное. Сложное… совсем сложное.

Вот и дышать легче стало.

Если вдох и выдох.

Татьяна белая, что полотно, оперлась на руку Николя, и тот накрыл её ладонь второй. Он не пытался говорить, не играл в утешение, а просто вот был рядом.

— А кого он тогда убил? — Татьяна сумела заговорить.

— Не знаю. Может, после всего и вправду прорыв случился. Полынья ж никуда не делась. Вот и выбралось что-то с той стороны. Или у отца в лаборатории… там, помнишь, во флигеле? Он же держал теней. Тьма ничего такого не помнила, но она высасывала силы из дома, из защитной системы, могла что-то и выпустить.

Кто знает, над кем там отец эксперименты ставил.

Хмарь же никто не видел воочию. Ну, кроме папеньки моего, чтоб ему на том свете аукалось. Но он однозначно не в счёт.

— А шелест и шёпот… другие твари могли шелестеть. Или эхо какое… от той вот схватки, которая случилась, могло же остаться? Энергетическое?

Сочиняю на ходу. И сам хочу верить.

И ещё оставляю при себе мысль, что Варфоломею могло и примерещиться. Нет, не тварь, тварь точно была, а вот всё остальное.

— Возможно, и так. Значит, не случайность, — Тимофей тяжело поднялся. — Дверь в лабораторию была открыта? А он её закрывал. Всегда.

— И в кабинет, — поддержала Татьяна. — Нам строго-настрого запрещалось беспокоить его. Даже стучать нельзя было.

Но когда запреты останавливали мальчишек.

— Он, если и ненадолго выходил, всё равно прикрывал. Там было что-то. Не помню, — Тимоха тряхнул головой. — То ли кто-то забрался и разбил что-то. То ли чуть не разбил. Но помню, что тогда отец очень злился. И с дедом ругался. И после этого лабораторию перенесли в тот флигель. А он стал закрывать дверь.

Я кивнул.

И вправду, она стояла очень наособицу от дома.

— Там двойная дверь. Была. В сам флигель и в лабораторию, — Татьяна сцепила руки. — Я вот помню, что мама с тётушкой разговаривали… или не с тётушкой? Не знаю, с кем-то точно. Мама жаловалась, что он там закрывается и никого не пускает. Даже её. И что в другом случае она бы решила, что он завёл себе… даму…

Татьяна покраснела.

— Но он слишком увлечён наукой. Знаете, я теперь этот разговор так ясно вспомнила.

И вряд ли сама собой.

— А тётка ей ещё ответила, что лучше бы любовницу. Что от любовниц вреда меньше, чем от этой науки. И что ей надо поговорить с дедом, чтобы он нас не трогал. Не забирал. А мама сказала, что вреда он не делает, но пытается помочь…

Она потрясла головой.

— Но он точно запер бы дверь, уезжая.

И я так думаю. Папаша, может, и двинутый на всю голову, но ту, другую лабораторию, которая скрывалась под нашим домом, он обезопасил со всех сторон. Так что да, верю, что дверь он запер.

— Именно, — я обнял себя, потому что начало потрясывать. Вот вроде и память чужая, и люди мне не родные, а всё одно колотит. Или тело игры играет? — Кроме того, смотрите, колба эта сколько лет провалялась. У отца? Вряд ли. Он бы нашёл, куда её приспособить, как и тварь, в ней заключённую. Логичнее предположить, что он, как и собирался, передал хмарь своему Профессору…

И готов поспорить, не преминул похвастать, какую редкую зверюгу добыл. А вот Профессор, в отличие от папеньки, был человеком разумным и решил, что от знакомства с хмарью лучше воздержаться. И припрятал на всякий случай.

Авось, в хозяйстве пригодится.

Оно и пригодилось.

— Он её хранил. На кой? Без понятия. Может, опыты ставил. Этого она не помнит. Главное, что потом, спустя годы, её решили использовать. Вот только…

Мысль не была неожиданной.

Логичной, если отбросить всю суету.

— Я не уверен, что собирались убить всех Громовых. В этом не было смысла. Возможно… возможно, просто хотели пригрозить отцу, — всё-таки потрясывать стало по-настоящему. — В доме ведь все собрались. Охотники. Сильные. И тени у них были сильные. Хмарь их опасалась, поэтому и не рисковала высовываться. А тот, кто это затевал, он мог решить, что вместе они одолеют и хмарь. Да, будут жертвы и разрушения, но чтоб всё и под корень…

— Зачем? — спросила Татьяна.

— Это послание. Отцу. Он бы понял и правильно. Испугался бы.

Любой здравомыслящий человек испугался бы.

Я вот сейчас — да.

Там, дома, я всегда был сам по себе. Ленка… Ленку я считал своей, но не настолько, чтобы за неё бояться. Точнее был наивно уверен, что сумею спрятать. Прикрыть. Защитить. И у меня даже получалось. А потом и прятать стало не от кого.

И вообще…

А сейчас, глядя на людей, которые собрались здесь — не буду врать, что всех считаю близкими и родными — я вдруг ясно осознал, насколько сделался уязвим.

И это пугало.

До дрожи в коленях пугало. Их уязвимость и собственная слабость.

— Но вышло иначе, — сухой голос Карпа Евстратовича вернул меня в явь.

— Да, — повторил я. — Вышло иначе. Они не знали, что у хмари есть способности. Особые способности. Рассчитывали, что она будет ослаблена. Столько лет взаперти.

И чем дальше, тем более логичной представляется картина.

Выберись хмарь в том виде, в котором она очнулась, то… да, кто-то погиб бы, но в конечном итоге Громовы бы справились. А потом устроили бы разборку. Что бы они подумали? Что тварь притащил дорогой братец, бросил в лаборатории и не запер, как следует.

А она взяла и сбежала.

Такой вот несчастный случай на производстве. И отличный повод поставить умника на место, особенно с учётом, что симпатий к папеньке родня не испытывала. А папенька с его гордыней не стерпел бы. Оправдываться? Нет, не тот характер.

А вот громко хлопнуть дверью, заявив, что уходит из рода, вполне мог бы.

— Просто всё пошло не по плану. Сперва мальчишки, которые услышали хлопок взрыва… думаю, к колбе прикрепили бомбу с часовым механизмом. Они неточные, но здесь особой точности и не нужно было. Взрыв тихий, динамита капля, чтобы оболочку повредить и только. А они услышали. Заглянули. Нашли.

А их наставник — нашёл мальчишек.

И колбу передал старшим, что тоже правильно.

И разговор. И решение того, другого, оно в любом ином случае было бы верным. Убрать опасный предмет из нашего мира. Запереть его там, где даже взрыв не причинит вреда Громовым.

Как так получается? Цепочка правильных решений, а в итоге…

— Тот источник, который я видел… сила в нём для теней опасна. Как яд. Хмарь впитала её от отчаяния. Она разваливалась фактически. Источник дал силу. Много силы. Резко и очень много. И способности тоже выросли. И возможности. Она прошла в наш мир по следу, а дальше…

Дальше убила всех.

— Я только не очень понял, что сделал наш дядька, — признался я. — Зачем он себя…

Я запнулся, так и не смог сказать.

— Жертва, — Танечка отбросила прядь с лица. — Он принёс себя в жертву. Так иногда делают. Делали. Он отдал свою жизнь и кровь, и душу тоже, чтобы его тень получила силу. Это… это старый способ. Последний шанс. Когда надо остановить прорыв. Наш прапрапрадед так поступил, закрывая пробой… огромный, там иначе было никак.

И Тимоха кивнул, продолжив:

— Охотник становится тенью. Точнее тень принимает разум и силу охотника. И, возможно, не только их. Она обретает плоть и возможность некоторое время существовать в нашем мире. Недолгое. Там было сказано «пока кипит кровь».

Кровь кипела. Я видел.

— В книгах он описывается, как право «последнего слова».

Человек не был способен остановить хмарь.

А вот тень…

Тоже не способна?

Но если вместе? Став одним целым? Тогда сил хватит? Или как?

— А потом? В подвале? Он как-то втянул её в камень? Вогнал? Сам вплавился и её тоже. А ещё кровью там действительно пахло, — сказал я.

— Печать завязана на крови Громовых, — Тимоха ответил не сразу, покосился на Слышнева. — Он воспользовался этим. Понял, что не успевает уничтожить. И запер. И сам стал жертвой, которая повесила замок на дверь.

А я принёс другую и открыл.

Чтоб…

Реально мата не хватает.

И молчание вот такое стало вдруг, тягучее, недоброе.

— Кровь… — Михаил Иванович посмотрел на Слышнева. А тот чуть склонил голову и произнёс.

— Человек высшей волей сам властен распоряжаться и жизнью своей, и судьбой. Если бы ваш дядя принёс в жертву кого-то, это было бы проблемой. Но отдать себя, чтобы защитить прочих… это достойно уважения.

И кажется, можно выдохнуть. Тимоха и выдыхает. А потом Татьяна. Но рановато.

— Интересно иное, — продолжил Слышнев. — Как она выбралась? Замок из крови так просто не снять.

И на меня уставился. Вот явно чует что-то этакое. А отмолчаться не выйдет.

— Ну… потом я внизу был, когда Сергей Воротынцев напал на усадьбу. Я его убил. Он меня ранил. Кровь тоже пролилась.

А про то, как именно я его убивал, рассказывать не стану. Вот задницей чую, что эти подробности тут лишние.

— Возможно, — очень медленно произнёс Михаил Иванович. — Смерть человека на месте, где уже однажды по сути была принесена жертва, и была воспринята, как повторная…

Была-была. Прям тянет закивать и интенсивно.

— Или хватило просто пролитой крови. Тем паче, что сами события сложные…

— Сложные, — согласился я и поглядел на доску. — Но до них ещё дойдём.

Что-то мне эта ночь — а уверен, что на улице ночь — и разговор кажутся бесконечными.

— Надо бы как-то плотнее… итак, отец уехал. Он готовился к переезду в Петербург. Ему обещали организовать лабораторию, то ли при университете, то ли ещё где. И как я понял, решение уже было принято.

Тем паче матушка Татьяны и Тимохи дом взялась выбирать.

И с детьми отбыла.

— А тут это… происшествие, — говорить всё равно тяжело. — Он узнаёт. И впадает в ступор. Тут я верю, что он не причастен. И род ему был не особо нужен. Может, когда-то отец и мечтал стать во главе, но к этому времени должен был понять, что дела рода — это не про науку. А он одержим наукой. И зачем ему главенство? Отвлекаться? Что-то решать, что-то делать, когда можно просто жить, пользуясь возможностями рода и своей славой великого учёного.

Кивнул и Тимоха, и Карп Евстратович, и даже Димка Шувалов.

— Он готовился уйти. А тут такое. И что отец делает? Заявляет о выходе из рода. По сути он становится наследником, но сам отказывается от этого… почему?

Потому что испугался?

За остатки семьи?

За детей?

Что он должен был подумать? Что его эксперимент вышел из-под контроля? Нет, сомнительно. Он, конечно, фанатик, но не дурак. И не стал бы держать дома чего-то по-настоящему опасного. Да и если были с братством разговоры.

Намёки какие-то.

Может, попытки давления с их стороны? Просто недовольство? Что-то, что натолкнуло на мысль. Как же не хватает информации. Остро не хватает.

Но Татьяна возвращается к доске. Она пишет имя отца и фамилию, отступает на шаг, а потом перечёркивает её. Движение резкое и нервное, и мел под пальцами крошится, а потом поворачивается стороной, рождая мерзкий скрип.

— И дальше он исчезает на несколько лет…

Я облизываю пересохшие губы.

— Раньше я думал, что он прятался от своих старых приятелей, но… если он построил стелу там, в подвале, если работал с ними, а он работал, то значит, к ним он и ушёл. Возможно… возможно он пришёл к наставнику. Потребовал объяснений, но…

Я попытался поставить себя на место отца.

Наставнику он верил. Когда-то. Ещё до гибели Воротынцева. Вот только за десяток с лишним лет вера могла и поугаснуть. Тогда… что? Почему он ушёл не от них, а к ним? Как бы я поступил на его месте? Узнав, что всю семью вырезали? Рассказал бы деду, что знаю или по крайней мере подозреваю, кто устроил прорыв? Но тогда пришлось бы объяснять это знание.

В целом многое объяснять.

Например, свою связь с этими вот людьми. Рассказывать про походы на ту сторону. Про тварь, которую он поймал сам, ещё с Воротынцевым. Про эксперименты, лаборатории… революцию?

Пусть не во благо народа, но ведь они её затевали.

Мог бы отец сказать такое?

Деду?

Авторитарному старику, уверенному, что он жить нужно по чести. Да дед после таких откровений и сам бы ему шею свернул.

Тогда молчать?

Полиция тоже отпадает. Синод? Чуется, они были бы рады узнать подробности некоторых экспериментов. Вывернули бы папеньку наизнанку. И он тоже это понимал прекрасно. А инстинкт самосохранения никто не отменял. Так что нет.

Друзья?

Как им верить после случившегося.

Наставник? Наставник… который точно связался бы с папенькой. Громов был им нужен. Да, одно дело припугнуть, но совсем другое создать врага из вчерашнего соратника. Такие враги опасны именно тем, что долго были друзьями.

— Он вернулся к ним, — я говорил тихо и медленно, пытаясь облечь в слова все эти суматошные мысли. — Он бы выслушал объяснения. А объяснения ему дали бы, конечно. Случайность. Трагическая. Или замысел завистника. Возможно, этого завистника и назначили бы, и даже казнили на глазах у Громова, — я пожалел, что не вижу этого. — Позволили бы восторжествовать справедливости… а он бы сделал вид, что верит. Ему ведь всё равно больше некуда податься.

Именно в этой ситуации Профессор не рискнул бы настаивать на возвращении Василия в лоно семьи. Давить опасно. Психика человека — штука хрупкая, треснет, срастётся криво, а потом этот шрам потянет да и вывернет мозги в ненужную фигу.

То-то и оно.

Скорее уж Профессор с его опытом и умом окружил бы папеньку заботой. Переключил бы его внимание на вещи отцу близкие, нашёл бы дело, ресурсы…

— Пожалуй, соглашусь, — Тимоха глядел на доску искоса. — Он не мог остаться. Во-первых, наследнику никто бы не позволил сидеть в лаборатории. Дела рода сами себя не сделают, особенно в условиях кризиса. И дед просто не понял бы отлучек. Не говоря уже о том, что если отцу было не всё равно, если он хотел докопаться до сути, то копать надо было там.

Среди вчерашних друзей? Тоже логично.

— Вот и получился союз змеи и черепахи, как в той байке… — я посмотрел на брата и тот кивнул. — Он не верил больше своим соратникам, но нуждался в них и заодно пытался найти виновных.

Хотелось бы верить, что пытался, а не просто отстраивал жизнь заново.

— А они наверняка перестали бы доверять ему, — Тимоха смотрел на доску. — Я имею в виду абсолютное доверие…

Было ли оно вообще когда-нибудь абсолютным?

— Но они в нём тоже нуждались, — завершила Татьяна.

— Именно. Охотники… охотников немного. А уж тех, кто из старых родов, вовсе по пальцам пересчитать можно, — Карп Евстратович протянул руку. — Позволите. После катастрофы в роду Громовых наступает затишье. Ваш дед многое сделал, чтобы сохранить положение и имущество рода. А вот прочим так не повезло. Итак, через полтора года после несчастья с Громовыми погиб семилетний Епифан Мартыников.

Имя его появилось на доске, а я честно попытался вспомнить, кто это такой.

— Отцом его был Воин Алексеевич Михайловский…

А вот это имя помню. Оно из того списка первых, с которым я ещё в поместье Громовых ознакомился.

— У которого случился скоротечный роман с некой мещанкой, приведший к появлению Епифана. Воин Алексеевич мальца пытался признать, подал прошение, но бумаги оформить не успел. Скончался. Именно тогда старый Алексей Модестович Михайловский и взял мальчика с матерью в поместье, вознамерившись добиться признания Епифана законным наследником.

Мел оставляет на пальцах белые пятна, и это раздражает Карпа Евстратовича. И мел он перекладывает, а пальцы вытирает о халат.

— Молодой человек сбежал от няньки и утонул в пруду. От горя с Алексеем Модестовичем случился сердечный приступ. И вызванный целитель ничего не мог сделать. Род Михайловских прервался. Вернее земли и имя перешли к троюродному брату со стороны матери Алексея Модестовича, но сие родство, как понимаю, нам не интересно. Следом несчастье произошло и с Вычутковыми. Семья небольшая. Скромная. Чем-то похожи на Громовых. Трое сыновей, все взрослые. Опытные охотники. Собрали артели, уходили на ту сторону. Сперва не вернулся старший. Потом средний вернулся, но израненным. И принёс с собой чёрный мор. Увы, когда стало ясно, чем он болен, спасать было поздно.

По спине снова пополз характерный холодок.

А на доске появилось новое имя.

И новые мертвецы.

— Прорыв. И такой, что затягивать полынью пришлось совместными усилиями синода и охотников… и ещё схожий полугодом спустя. Он вычеркнул из Бархатной книги род Скорытниковых, а они славились силой, — Карп Евстратович вытер руки о халат. — Тогда Государь собрал отдельное совещание Совета. Были приняты некоторые… решения. Скажем так. Об обучении наследников с тёмным даром в университете. И в некоторых школах. А также об облегчении процедуры принятия в род лиц незаконнорожденных или же имеющих иное дальнее доказанное кровное родство.

— Это как? — уточнил Метелька.

— Это, брат мой, — Орлов всё-таки отряхнулся, как-то по-собачьи, всем телом, и выдохнул, отпуская неестественное для него оцепенение, — если вдруг когда-то, скажем, твоя сестрица вышла замуж в другой род, взяла другое имя, у неё народились дети, а потом у них и свои дети. И вот они живут под другим именем, но по крови будут и твоего рода. А если ещё и дар унаследуют, тогда вовсе хорошо.

— Именно, — Карп Евстратович склонил голову. — Случается, что кровь оживает и через два-три поколения. И охотнику будет тяжко среди огневиков, но сменить род по желанию не так и просто. Не поймут. Тут же иное, воля государя выше личных интересов.

Полезно, наверное.

И правильно, если так-то.

— Дим, а с вами что-нибудь приключалось? Такое? — я повернулся к Шувалову, который сидел тих и задумчив, почёсывая за костяным ухом костяную же башку Зевса. И когда тот успел под стол залезть? Но залез же, вместился, хотя стол небольшой, в отличие от умертвия. И лежит Зевс, никому не мешая.

— Не пытались ли Шуваловых вырезать? — уточнил Шувалов, не отвлекаясь от процесса. — Не уверен, но несколько лет тому дирижабль, на котором мы планировали вылететь в Петербург, потерпел крушение. Погибли люди. Много людей.

Он поднял взгляд, и я поразился тому, что глаза Димки посветлели.

— Потом было нападение на поезд. Отец ехал. Бомба взорвалась в его вагоне, но он незадолго до того перешёл в другой. Сказал, что ощущение было нехорошим. Он верит ощущениям.

И правильно делает.

Очень даже правильно.

— Тогда сочли, что это бомбисты. Отец поддерживал консервативную партию. До недавнего времени. Хотя и сейчас не разорвал с ними отношения, напротив, он посещает встречи, обсуждает некоторые вопросы. Скажем так, он придерживается мнения, что слишком радикальные перемены опасны. Что они усилят существующий раскол и спровоцируют на новую кровь. Но и оставлять всё, как есть, нельзя. Он за умеренный консерватизм.

Не буду спрашивать, как это, потому что дело личное, Шуваловское.

— Вот… были ещё экспроприации… в банке, куда он заглянул. Но там точно случайно, просто революционеры с пистолетами.

Это они зря. Некроманта пистолетом не возьмёшь.

— Да и в целом, врагов у Шуваловых немало. А бомбы порой закладывают и просто так, вне зависимости от имени.

Димка пожал плечами, помолчал немного и добавил.

— Но сейчас род никогда не собирается вместе, если вас это интересует. И охраны стало больше… правда, как понимаю, на неё рассчитывать всё же не стоит.