Глава 26
Глава 26
В дер. Казанке, Сучанской волости, живет крестьянин Паутов, который охотничьими подвигами может поспорить с любым героем Майн Рида. Ему сейчас 61 год. 40 лет он уже занимается в Уссурийском крае охотой. За это время ему удалось убить 17 тигров и до 70 штук медведей. Несмотря на старость и прежние раны, Паутов сейчас продолжает охотиться. В прошлом году он был представлен губернатором к серебряной медали.
Приамурье
Разговоры.
В кино как-то всё просто получалось. Имена ложатся, цепляясь друг за друга. Факты клеятся. И в итоге вырисовывается общая картина. А у нас оно как-то неправильно, что ли? Не работает система. В том смысле, что картина не вырисовывается. Имена остаются именами, факты фактами, а чтобы вместе и в одну систему — нет. Скорее уж призрак системы проглядывает, этакой раковой опухоли, отдельные метастазы которой мы зацепили.
Говорить я устал. И не только я. Это, оказывается, тяжело, и говорить, и думать. Нет, в той прошлой жизни у меня бывали многочасовые переговоры.
И споры.
И затяжные заседания, когда время останавливалось, но всё одно, те, прошлые, — это другое. Совсем-совсем другое.
— Дальше, — голос собственный сип. — Если закопаемся в мелочах, то никогда не закончим. Дим, надо, чтобы ты с отцом поговорил.
— Я поговорю, — перебил Алексей Михайлович. — Думаю, это будет полезней. Но верно, время уходит.
Время.
Тик-так.
Опять в голове это вот дурацкое, болезненное до крайности. Тик-так. И так-тик. И я трогаю языком зубы, точно пересчитывая их.
— Алексей Михайлович, — я поворачиваюсь к Слышневу, сила которого постепенно пропитывает помещение, незаметно, исподволь, но вот уже и Мишка отступил в дальний угол, и Тимоха то и дело плечом поводит, будто то чешется.
Терпим.
— К вам другой вопрос. Кто-то явно и намеренной убирал старые рода, из тех, что заключили договор с ней. Думаю, спорить не будете?
Молчание.
— Каждый род — это печать. Договор между ней и людьми. И граница. Если их сорвать, что будет с границей? Она исчезнет?
— Не сразу, — ответил вместо Слышнева Тимоха. — Граница — это не дверь и не замок, это сила и кровь. Они создают барьер. И они его поддерживают. Печати — это своего рода опорные столбы. Когда их не станет, граница начнёт рушится. Сделается более… прозрачной. Проницаемой для тварей.
И те непременно почуют.
— Сила нашего мира будет просачиваться в тот, и привлекать разных существ, — я продолжил мысль и поёжился, вспомнив танец чёрных скатов. Если одна хмарь выжрала поместье Громовых, то что будет, когда появится стая? И молчать об этом нельзя. — Там ведь всякое водится. Порой такое… если придёт стая хмарей, то…
Тик-так.
Здесь часов нет, но я их слышу. И не только я. Слышнёв тоже представил, и вспышка света, непроизвольная, как понимаю, заставила меня поморщиться.
— Прошу прощения, — в его голосе зазвенел металл. — Я не имел желания причинить вред. Сейчас…
Он медленно выдохнул и судорожно сжал кулак.
— Возьмите, — Михаил Иванович, до того сидевший так тихо, что я, признаться, почти забыл о его существовании, протянул новые чётки, а старые аккуратно снял с запястья, чтобы убрать в махонькую коробку. — Вот так и появляются новые артефакты. Эти чётки теперь способны изгнать тьму.
Ну да.
Верю. Прям ощущаю эффект в действии. И с трудом удерживаюсь, чтобы не прислониться к стене. Чесаться о стену в присутствии стольких важных особ — как-то совсем уж неприлично. Даже для меня.
— Алексей Михайлович, если есть такой договор с тёмными родами, то и со светлыми он существует, так? Возможно, пытаются сломать не одну границу…
И тогда свет и тьма снова столкнутся.
Я не знаю, какой в этом смысл, потому что с точки зрения нормального человека это тянет на планомерную организацию апокалипсиса. А тот, кто затеял эту возню, всё же нормален. В том смысле, что в его действиях прослеживается логика.
И смысл должен быть.
Должен.
Ну не верю я в тех, кто просто желает уничтожить мир из прихоти.
— Понимаю, — Слышнев с готовностью обмотал вокруг запясться новую нить, и снова давление света стало меньше. Орлов пригладил руками взъерошенные пряди, из которых выбивались огненные ниточки. А Димка сунул пальцы под ворот и вытащил знакомый уже череп, который сжал в руке. — И да, договор есть. Но не с дюжиной отдельных семей. С одной, которая оказалась способна принять и удержать в крови дар силы.
Романовы.
Снова Романовы. Куда ни плюнь, всюду Романовы.
— То есть, по сути они залог?
— Да.
— И что будет, если…
Говорить вслух не хочется, потому что с точки зрения здешнего мира это почти святататство. Вон, Карп Евстратович брови сдвинул. Орлов даже приподнялся. Но Алексей Михайлович голову склонил и сказал:
— Логика ваша мне понятно. Но вы, Савелий, не понимаете некоторых особенностей, в частности тех, что касаются стихий. У них имеются определённые, так сказать, побочные… свойства. Дмитрий, сколько у вашего отца детей?
— Только я. Но у меня есть дядя, а у него — Герман. И у Германа ещё младший брат. И…
— И у вашего отца имеется свой дядя, но меж тем весь род Шуваловых не так и велик? Сколько в нём мужчин? Дюжина?
— Полторы, — Димка нервно потрепал Зевса по загривку. — Наша сила нас ограничивает. Поэтому отец и не слишком радовался, что я родился таким вот… одарённым. Чем больше силы, тем сложнее найти ту, которая её выдерживает. И сможет выносить дитя.
Он даже заёрзал, будто желая сдвинуться подальше, убраться от взглядов. Неловкая тема, которую обычно, если и обсуждают, то не в такой компании. Димка всё же продолжил:
— Женщина без дара не сумеет. А вот тёмных одарённых немного. Сильных целителей больше, но… кто отдаст за некроманта сильного целителя? На такую невесту желающие сами собой найдутся.
И поэтому Одоецкую не отпустят.
И плевать им будет на репутацию, слухи… на всё плевать.
— Именно, — Алексей Михайлович посмотрел на доску, на которой почти не осталось места. — Ваш род, Савелий, тоже никогда не отличался плодовитостью. И даже когда Громовы находились в полной силе своей, их редко бывало больше, чем Шуваловых. Два-три ребенка в семье и всё. Тьма дурно сказывается на женской способности, и каждая новая беременность даётся сложнее.
Татьяна побелела, кажется, сделав собственные выводы. Николя протянул ей руку, коснулся пальцев, успокаивая.
— Не стоит переживать. Когда тьма отмечает женщину, это… это иное, — Слышнёв всё-таки встал. — Вам не о чем переживать, история знает союзы, подобные вашему. Но дети в данном случае, скорее унаследуют силу отца.
Она выдохнула.
Она была не против. Да и я тоже.
— А вот Свет — дело иное. Свет в определенной концентрации благотворно сказывается на здоровье человека. Карп Евстратович?
— Да я чувствую себя помолодевшим. И теперь точно готов вернуться…
— После обследования, — прервал его Николай Степанович. — Когда я буду уверен, что вы не упадёте за воротами госпиталя.
— Так вот, одним из побочных эффектов является повышенное, так сказать, чадородие. В настоящее время род Романовых насчитывает триста двадцать семь человек обоего полу. Женщин в семье рождается традиционно меньше, тоже особенность крови, таким образом…
Он коснулся доски, но мел брать не стал.
— Даже если погибнут Государь и оба наследника… — Слышнев поморщился, до того не понравилась ему эта мысль.
— Трон не останется пустым, а граница выдержит? — завершил я.
— Именно. И нет, уничтожить всех непросто. Издревле младшие Романовы получали под свою руку города, дабы силой своей очистить их от тварей. А во времена былые, как вы заметили, твари в наш мир проникали куда более серьезные, чем сейчас. Но и сейчас кровь, конечно, разбавилась, но не настолько. Ветви, близкие к основной, — палец скользнул по краю доски, точно Слышнев собирался нарисовать что-то, но то ли места не хватило бы, то ли по иным каким соображениям, но рисунок не появился. — Ритуал, о котором вам поведал Михаил Иванович, помогает силе пробудится в крови. Раскрыться в полной мере. Да, старшей ветви перенести его легче, но и среди младших, полагаю, найдутся те, кто сумеет принять и удержать в себе свет. И нет, в последние годы среди Романовых не случалось странных смертей.
— Среди всех? — уточнил я.
— То есть?
— Ну… — я поёрзал, потому что придётся наступить на очередной мозоль. — Просто… как бы…
Почему-то вдруг вспомнился мёртвый ангел. Ярко так. Его ведь призвали. Кто? Как? И почему он откликнулся на призыв?
— Тот, кто это затеял, он не обошёл бы такой важный фактор стороной. Он изучал бы. И если, допустим, не брать законных детей… то остаются те, кто Романов по сути, но не по имени.
И опять тишина.
Ну вот что они как дети малые. Можно подумать, что если Романов, так сразу святой. Точнее технически, если брать наличие светлой силы в организме, он и святой, но я ж вижу, что здешние святые очень далеки от привычного мне канона.
— Синод следит за любым, в ком есть благословенная кровь, — мягко произнёс Михаил Иванович.
Орлов закашлялся, и Яр заботливо постучал ему по спине.
— С-серьёзно?
— Кстати, юноша, надеюсь, вы осознаёте, что не всем из услышанного можно делиться?
— Осознаю, — кивнул Орлов. — И клятву дать готов.
— Это хорошо. А говорят ещё, что у нас молодёжь безответственная… но да, жизнь сложна. И всякое в ней случается. Люди — это человеки, сколь бы сильны и благословлены они ни были.
Михаил Иванович сцепил руки и голову склонил, будто в молитве.
— А потому природа порой берет своё. Но поверьте, дети сии — это скорее богатство, которое укрепляет мир силой и светом. Они, и не зная о происхождении своём, получают образование. И занимают место в жизни…
— В Синоде?
— И в Синоде. Кровь, даже спящая, часто поворачивает душу к служению.
Ну да, а ненавязчивая опека извне направляет эту душу служить в правильном месте. Верю, что обходится без прямого принуждения, ибо дар — дело такое. Но вот чтобы совсем свобода воли…
Хотя у кого она есть, эта свобода воли?
— И никто из них не пропадал? — уточнил я.
— Вы переоцениваете мои возможности, Савелий, — Михаил Иванович сцепил руки. — Я знаю лишь о том, что такие дети есть… точнее не дети. То есть, дети, но разного уже возраста. Однако где они живут, в каких семьях воспитываются. Сколько их вообще… Знаю, что настоятель храма на Соловках — крови Романовых, но не от основного древа. И есть другие настоятели, обычно, монастырей закрытых, но крайне важных для Церкви. А ещё знаю, что порой дамы благородного и не очень происхождения вдруг проникаются желанием посетить одну крайне уединённую обитель. Женскую, мало кому известную. Уж простите, называть её я не стану, это к делу не относится. Главное, иные так проникаются духом, царящим там, что проводят в молитвах и очищении месяцы…
Пока срок родов не подойдёт?
— Эта обитель известна сильными целительницами, которые, прошу заметить, обучаются там же, при монастырской школе, не зависимо от Гильдии.
То есть, гильдии власти не верят давно.
Разумно.
— А ещё в обители имеется чудотворная икона…
Не сомневаюсь. Какая тихая обитель и без чудес?
— Пред нею преклоняют колени те, кто просят небеса о дитяти. И зачастую такие, показывая твёрдость в намерениях, возвращаются домой с младенцем. Принимают одного из воспитанников маленького приюта, организованного сёстрами, которого и растят, как родного… или не как. Бывает, что имя сразу своё дают, а тайну появления хранят. И да, сёстры не отдадут ребенка лишь бы кому. Там… свои способы.
Что-то у меня мурашки по спине поползли.
Прям и не хочется узнавать, что там за способы.
— То есть, если у кого-то из Романовых случается роман с… продолжением, то девицу отправляют в ту самую обитель?
— Если она не имеет намерения сохранить дитя и вырастить его сама. В этом случае даму выдают замуж, или, коль она уже состоит в браке, помогают иным способом, — Алексей Михайливич вмешался в беседу. — В случаях иных и вправду девушка отбывает в паломничество, что не так просто. Эта обитель действительно особая. И список желающих посетить её столь велик, что приемных семей хватит не на одно столетие. Патриарх лично курирует это место.
Нет у меня к местному Патриарху доверия.
Вот совершенно.
— Ребенок рождается и передаётся в другие руки…
— И всё одно вносится в особый реестр. Поверьте, Синод хранит все имена особ нужной крови, начиная едва ли не со времен Михаила Романова.
Бюрократия.
Везде бюрократия.
Даже в личной жизни государя. Хотя, может, оно и правильно. Одно дело, когда просто личная жизнь, и другое, когда из такого вот дитяти вылупится нечто крылатое и с мечом.
— А вы, часом, в том списке не значитесь? — уточнил я, раз уж в голову пришла мысль.
— Савелий! — Татьяна покраснела. — Это…
— Не значусь, — а вот Слышнев всё правильно понял. — Это проверили первым делом. Собственно, тогда я о списках и узнал. Но нет, я не их крови.
Хорошо это? Плохо? Хрен его знает.
— То есть, за всеми Романовыми втихую следят, и за детьми их тоже?
Красиво звучит, но…
Что-то слабо верится. Нет у них таких возможностей, чтобы прямо круглосуточное наблюдение организовать. Ладно, за великосветскими барышнями будет кому присмотреть. Или вот за балеринками. Или ещё какими более-менее постоянными пассиями? А вот что делать со случайной страстью? Скажем, настигла в дороге, девицу за уголок уволок…
Дурь какая в голову лезет.
— А за детьми детей тоже следят? Внуками? Или вот правнуками?
— За внуками приглядывают. Обычно приходской священник. Ему дают задание, не вдаваясь в подробности. Скажем, обратить внимание, наблюдать. Он и наблюдает, шлёт отчёты время от времени. Обычно такое наблюдение ничего не даёт. Кровь просыпается крайне редко, а уж когда речь о правнуках, так и вовсе ни одного случая не зафиксировано.
Слышнёв говорил уверенно.
— Это потому что дитя, рождённое вне брака, всегда будет слабее законного, — пояснил Михаил Иванович и к Мишке повернулся. — Когда речь о Романовых. Для них клятва брачная — это не просто слова, это просьба о благословении, которое даруется свыше. И такое благословение позволяет усилить и сохранить кровь, отсекая побочные ветви.
Чтоб вас.
А идея-то хорошей была.
Может, поэтому и не отпускает? Вертится в голове, что не всё-то можно учесть. А если… если речь идёт об интриге, в которой явно кто-то из благочестивой семейки замешан, то не получится ли так, что он заведет себе потомство, которое отдаст на эксперименты?
Нет, цинично.
Слишком уж цинично.
Или… не своё? Подведет к брату-свату или ещё какому родичу правильную девицу, которая после не в монастырь отправится, а… и Синод о ней не узнает. В Синоде давно уже неладно.
Только это на словах. Слова же попробуй-ка докажи.
И не буду.
Промолчу. Тот случай, когда молчание — самый лучший выход.
— Хорошо, — выдыхаю. — Давайте дальше, а то у меня уже башка трещит от этих откровений.
И государственных тайн, которые теперь придётся хранить до конца жизни, а то и после оного.