Глава 30

Глава 30

За последнюю неделю на Васильевском острове стали систематически исчезать коты из торговых помещений. Исчезающие коты сбываются куда-то на м. Охту по цене от 30 коп. до 1 рубля за штуку. Из их шкурок делаются меха.

Вести столицы

— Сав, а Сав… — меня трясли за ногу, за левую. Я дёрнулся, но избавиться от цепких пальцев Метельки оказалось не так и просто. — Сав, просыпайся. К нам директор.

Какой директор?

Откуда тут директор? И вообще, просыпаться было тяжело.

Вчера мы ещё пытались говорить.

И добавляли на доску, что имена, что факты.

Ту девушку-целительницу, с железной дороги, черты лица которой стерлись из памяти. И имя тоже исчезло, хотя я честно пытался. И Метелька вспоминал, как же её звали-то.

Целитель Шуваловых. И Демидовский туда же с очаровательной сиделкой.

Роберт, чтоб его… и девушки из подвала. Одоецкая. И дед её, которого я почему-то считал Одоецким, а он Вяземский. Хотя разница не так и видна.

Каравайцев и его машина.

Эразм Иннокентьевич и его машина. Оба этих имени никуда особо не вписывались, но тоже были частью мозаики. Просто с неопределенным местом.

Революционеры и их артефакты, смертельно опасные, пропитанные силой иного мира. Их куда приставить? Как?

Вот.

А когда мысли стали совсем вязкими, я уснул. Кажется, там в подвале и уснул. И потом помню сквозь сон, что меня несут. Тимоха? Точно. Идёт неспешно и о чём-то переговаривался с Мишкой.

А о чём?

— Сав, ну не дури. Проведать пришли. Пострадавших. Так что вид прими соответствующий, — на лицо шлёпнулась влажная тряпка.

— Чего…

— Умыться надо. Пока директор в палате у Шувалова. Спрашивает про самочувствие. И не один пришёл, с Георгием Константиновичем.

Чтоб, вот не те люди, которых я хотел бы видеть с утра.

— Вот, давай левый глазик открывайся, правый… — Метелька елозил тряпкой по лицу.

— А ты почему не в школе-то? — отбиваться получалось плохо.

— Так занятия отменили. Там расследуют. Происшествие.

— А, — тряпку я всё-таки отобрал, лицо протёр и не сдержал зевок. — Между прочим, больным полезен сон!

— Так то больным. А ты, когда спишь, на больного, уж извини, никак не тянешь. Больные и раненые не храпят!

— Я не храплю! — возмутился я и сел в кровати. Заскрипел матрац, провис. И Метелька тут же сунул под спину подушку.

— Слушай, — на свежую голову я вдруг сообразил, что мне вчера целый вечер покоя не давало. — А где Еремей-то?

А то у нас взрывы там, завалы и совет в подвале, на котором ему было, что сказать. Он же не появился.

— Уехал, — сказал Метелька, убирая тряпку, в которой угадывалось полотенце, на подоконник.

— Куда?

Даже обидно. Воспитанники чуть не померли в очередной раз, а он уехал! Мог бы хоть слово сказать. Поддержать морально.

Хотя он скорее бы физически затрещину отвесил, глубоко поддерживающую.

— Позавчера ещё. Его кто-то из старых приятелей нашёл… точнее он нашёл. Он давно уже весточку кинул. Про Воротынцева. Того, который в подвале… ну, умер.

Умер. Да, правильный термин.

— Он же с Сургатом связан был крепко. Вот. И не только с ним. Вернее Сургат связан с другими людьми. И если живой, то и связи живые. Еремей и подумал, что, может, есть кто-то, кто слышал там или видел.

Или мимо пробегал.

Логично, однако.

— Ну и весточка пришла от знакомого старого.

Мне этот поворот уже не нравится.

— Он это тебе сказал?

— Мишке. А Мишка мне и Тимохе, когда тот спросил. Ты спал, извини. Мишка и так сказал, потому что беспокоится. Он же собирался туда и обратно, а тут вот подзадержался что-то.

Мишка беспокоится, а я вот, выходит, что и нет. С глаз долой — из сердца вон? Так, что ли? И Еремей молодец. Мог бы сказать. И вовсе, какого он один отправился?

— Он вчера звонил. По тому номеру, ну, помнишь, ты придумал?

Я дотянулся до полотенца, выжал его и приложил ко лбу. Голова ныла. Всё-таки тяжкое это дело — заговоры устраивать. Ну и разгребать их ничуть не легче. Ещё немного и мозги точно через уши полезут.

— Та потаскуха…

И снова имя выпало из памяти. Случайный человек ведь.

— Она. Так просил передать, что есть кой-чего, но проверить надобно.

— Вот взрослый же человек, а полез…

Договорить я не успел, потому что Тьма внутри заворочалась. Ага, стало быть, болезного Шувалова проведали и наш черед настал.

Нет, Еремей — гад.

Ведь опасно же. Очень. Мог бы и Тимоху взять, чтоб приглядел. Он бы не стал соваться близко, а Бучу, чай, никто б и не увидел. Я понимаю, что у него знакомцев хватает, и что авторитет у него имелся, и что те люди не стали бы говорить с чужаком.

Не так, как со своим.

Но всё одно, лезть в одиночку — это… это глупость. Подростковая.

Там… — Метелька покосился на дверь и торопливо поправил одеяло. — Выражение лица сделай нормальное.

— Это какое?

— Не такое, как сейчас. Несчастное. Как у сиротки.

— Сам ты сиротка…

Одеяло я подтянул и откинулся на подушку, а Метелька присел рядом.

— Там твой старый знакомец, который с телефоном всё обустроил, про тебя спрашивал. Хотел, как у тебя минутка выдастся, поговорить. Вот, я и передал, чтоб сюда заглянул. Что? Николай Степаныч тебя сегодня не выпишет. Он сам сказал. И Шувалова не выпишет. Ему старший звонил и велел тут держать. Ну и тебя тоже…

Скрипнули доски.

И дверь распахнулась, обрывая разговор.

— Доброго дня, молодые люди, — Евгений Васильевич изобразил улыбку. А я подумал, что во всей гимназии директор — самая подозрительная личность. Стоит выше всех, обо всём знает, ко всему имеет доступ.

И вообще, у меня паранойя.

От тяжелых условий бытия.

— Доброго, — Метелька вскочил. И я попытался, на что Евгений Васильевич торопливо замахал руками.

— Лежите, лежите, молодой человек… как ваше самочувствие?

— Ничего. Нормально. Только голова болит, — сказал я, между прочим, чистую правду. — Но я готов вернуться к учёбе.

А вот тут уже совсем даже не правда, но это ж мелочи.

Евгений Васильевич покивал головой и обернулся на Георгия Константиновича, который держался за спиной, мрачен и явно недоволен происходящим.

— Учебное рвение — это хорошо. Но и о здоровье стоит побеспокоиться. А потому будем рады вас видеть в гимназии, — сказал Евгений Васильевич, правда, как-то не очень радостно, будто в чём-то заподозрив. — Но не раньше, чем это разрешит целитель.

— Конечно, — я кивнул, подумав, что можно и каникулы бы устроить. Причём мысль была совершенно подростковой, бестолковой, но такой вдруг притягательной.

— Однако сейчас вы в состоянии вынести беседу? Недолгую? Мне крайне важно понять, что произошло.

Так, а вот тут я не уверен, о чём рассказывать.

— Евгений Васильевич, вы присаживайтесь, — Георгий Константинович подвинул стул и поглядел на Метельку. — А вы, молодой человек…

— Нет, нет, не стоит… — Евгений Васильевич взмахнул рукой, — в конце концов, вряд ли он услышит что-то и вправду тайное.

Директор издал нервный смешок.

Ну да, по сравнению с тем, что Метелька слышал, и вправду, ничего тайного здесь не предвидится.

— Тем паче, вашему другу будет спокойнее. Он испытал глубочайшее нервное потрясение, едва не погиб… — Евгений Васильевич печально покачал головой. — А потому не будем усугублять. Дело, как понимаете, крайне серьёзное. Это просто немыслимо! Взрыв и где! В нашей любимой гимназии.

Вот что-то чем дальше, тем меньше я ему верил.

Евгений Васильевич издал горестный вздох.

— Это несчастливый год. Ужасный, просто ужасный… школу того и гляди закроют.

Георгий Константинович кашлянул, напоминая, что не стоит откровенничать с учениками. Вот только Евгений Васильевич его будто и не услышал.

— А учителя? Ещё недавно я каждый день получал стопки писем от желающих преподавать. Самые лучшие, самые именитые учителя желали стать частью нашей большой семьи, а ныне… сперва несчастье с милейшим Павлом Юрьевичем, потом — с Каравайцевым. И вот Эразм Иннокентьевич! Рок! Это не иначе, как рок…

— И нарушение правил! — не выдержал-таки Георгий Константинович. — Сколько раз я говорил, что занятия отдельных личностей и их идеи небезопасны!

И брови сдвинул.

— Уверен, что имел место несчастный случай! — произнёс Евгений Васильевич с нажимом. — Тем паче, что и сам Эразм Иннокентьевич пострадал…

— Вчера он не выглядел пострадавшим, — Георгий Константинович произнёс это в сторону, с видом одновременно несогласным и горделивым.

— У него сильнейший нервический шок…

Почему у меня такое чувство, что я стал участником спектакля, причём самодеятельного. И актёры безбожно фальшивят, так, что у меня зубы заныли.

Я покосился.

Нет, Евгений Васильевич с виду обычный человек. Как и Георгий Константинович. Но вот эта игра… хотя играет только директор. И не понять, почему. Но бездарно.

Совершенно.

— И где нам взять замену? А эти заявления? И газетчики раздули скандал из-за ерунды! И теперь всё висит на волоске. Буквально на волоске! Приходится объединять классы, перекраивать расписание, менять программу! Но если ещё кто-то уйдёт, школу придётся закрывать. А расследование? Жандармерия? И Синод… и… — он всплеснул руками и охнул. — Савелий, нам крайне важно знать, что произошло. Если школу закроют, боюсь, ваша учёба прервётся.

Ну, не то чтобы это вызвало переживания.

— И это весьма опечалит вашу дорогую попечительницу…

Он меня шантажирует, что ли?

Пытается.

— И надеюсь, вы понимаете, что в других школах к человеку вашего звания… и поведения отнесутся иначе.

Точно.

Но зачем? Какой в этом смысл?

— Конечно, Евгений Васильевич! Это будет очень печально, — глаза я выпучил, надеясь, что это выглядит достаточно эмоционально. — Мне так нравится у вас учиться! Я был так счастлив, что попал к вам.

— И чудесно… и это взаимно. Мы всегда умели ценить таланты.

Торг.

Вот что это. Обыкновенный торг с игрой в недомолвки, правда, всё ещё сложно понять, чего он хочет.

— И потому надеюсь, что вы, когда придёт пора выступать на заседании Попечительского совета, скажете…

И молчание.

Выразительное.

— К школе у меня нет ни малейших претензий, — я едва не рассмеялся, до того нелепой и мелочной показалась эта возня. — Произошёл несчастный случай. Точнее прорыв. Полынья. Я почувствовал неладное, дар заставил насторожиться. И попросил Эразма Иннокентьевича вывести детей из лаборатории. Он это и сделал. И благодаря его усилиям обошлось без жертв.

— Да, да, несомненно, — закивал Евгений Васильевич. — Полынья — это… это многое объясняет.

А заодно уж снимает со школы ответственность, потому что прорывы с той стороны — это вещь напрочь стихийная, а стало быть, контролю не поддающаяся и от школьных порядков не зависящая.

— Я решил посмотреть, что да как. Думал, что хватит сил закрыть. Я же Охотник.

— А вам случалось прежде?

— Закрывать — нет, а вот тварей отлавливать — да. Там сперва всякая мелочь лезет. Но я подумал, что даже если пока и мелочь, то потом её ловить замучаешься. Ещё до школы доберётся. А там малышня. К детям часто цепляется.

Объяснение напрочь кривое, но какое уж есть. Но оба моих визитёра кивают.

— А Шувалов? — уточнил Евгений Васильевич.

— Он тоже чуял. И со мной отправился. Вдвоём интересней.

Георгий Константинович отвернулся к окну, явно пытаясь совладать с желанием высказаться. Ну да, это ж идиотизм чистой воды. С точки зрения взрослого человека.

Но мы-то с Димкой не совсем и взрослые.

И потому объяснение, пусть и с натяжкой, но кажется логичным.

— Вот, зашли в комнату, а там машина та, которую Эразм Иннокентьевич делал. Ну и твари. Много тварей. Полынья и вправду была. И они попёрли. Я по ним бахнул силой.

А что силушки во мне есть, это любая экспертиза подтвердит.

— А тут Эразм Иннокентьевич как раз появился. Он за нами пришёл. Забеспокоился. Вот.

— И дальше?

— А дальше бахнуло.

— Как?

— Ну так… бах и всё. Я и понять не успел, чего случилось. У Димки щит сработал. Под ним и лежали. Эразм Иннокентьевич всё причитал, что машина его сломалась.

Раз уж ему нервное потрясение диагнозом поставили, то и будем поддерживать легенду.

— А эта машина, она не могла стать причиной взрыва? — уточнил Евгений Васильевич.

— Не, — я мотнул головой для правдоподобности. Надеюсь, у меня получается менее фальшиво, чем у них. — Она ж выключенная была.

— А полынья? Она могла бы полынью создать?

— Тоже нет. Полыньи, они ж сами собой появляются. А такого, чтоб кто-то их создавал, не бывает. Это… это б открытие было бы, когда б кто-то да научился.

Но кто-то определённо его совершил.

А ещё научился соединять свет и тьму так, чтобы в нужный момент они бахнули. Кстати, даже если бы Эразм Иннокентьевич и выжил при взрыве, его бы точно сожрали твари. Обездвиженный и слабый дарник для них знатная добыча.

— Тогда… — Евгений Васильевич явно оживился. — Это многое меняет… объясняет… действительно, несчастный случай.

Он кивнул и поднялся, даже несколько поспешно.

— Вы ведь повторите свою историю? Если в том будет нужда?

— Конечно! — сказал я, вперившись взглядом. — Для родной школы — что угодно!

Евгений Васильевич кивнул и так же пафосно ответил:

— Нисколько в вас не сомневался.

И вышел.

За ним следом вышел и Георгий Константинович

— Сав, — тихо спросил Метелька, глянув на дверь. — А что это было?

Ответить я не успел, потому что дверь открылась, пропуская Георгия Константиновича. Так, а он что забыл? Взгляд мрачный, недовольный. И улыбку вымучивать не стал.

— Евгений Васильевич забыл передать, — Метельке протянули красивую корзинку с ленточкой. — Гостинцы. Чтобы выздоровление ваше прошло быстрее…

— Спасибо, — корзинку Метелька принял.

— Но… — Георгий Константинович оглянулся на дверь и тихо произнёс: — Не стоит спешить. И да, Савелий. Я рад, что вы проявили такое, не свойственное возрасту, понимание ситуации… и поверьте, мы этого не забудем.

И ушёл.

Ну да, прям как в мультике.

Мы тебя никогда не забудем. Мы тебя никогда не оставим. И звучит, главное, полновесной угрозой.

— Сав? — Метелька сунул нос в корзинку. — О! Кулич! Будешь?

— Буду, — я сел на кровати и потянулся. Тьму выслал за дверь, чтобы проводила дорогих гостей. А ну как у них опять появится желание вернуться?

Но нет…

Уходят.

Вон на крыльце встали.

— Запретить, — донеслось нервическое. — Евгений Васильевич, я понимаю, что вы пытаетесь поддерживать традиции школы, что, несомненно, достойно всяческого уважения. Однако в нынешних тревожных обстоятельствах следует…

— Помилуйте, — директор перебил Георгия Константиновича. — Я и без вас знаю, что именно следует делать в нынешних обстоятельствах. Вы же слышали, что сказали мальчики. Имел место несчастный случай. Увы, не первый и не последний. Слышали, может, три дня тому на суконной фабрике прорыв случился? А до того на торжище. Жертвы были. Синод разослал предупреждения. А жандармерия — особый циркуляр. Предупреждение. О дестабилизации общего энергетического фона столицы. Из-за кладбища…

— Евгений Васильевич, — голос Георгия Константиновича был тих. — Вы же понимаете, что дело не в кладбище. Это эксперименты. Незаконные эксперименты, к которым он привлекал учеников. И с вашего, заметьте, одобрения. Чудо, что никто не пострадал.

— Эразм не делал ничего, что могло повредить здоровью. Напротив, если бы его работа увенчалась успехом, это был бы прорыв! Представьте, наши ученики получают не только знания, но и возможность укрепить, развить собственный дар…

— Теория. Опасная теория, — Георгий Константинович заложил руки за спину. — А каковы последствия этого… развития? Да, может, дар усилится, но какой ценой? А если срыв? Или дестабилизация? Или и вовсе… хватает всякого. Вам ли не знать, насколько могут быть опасны подобные опыты. Тем паче речь идёт о детях!

— Вы чересчур осторожны, — директор произнёс это с явным недовольством.

И Георгий Константинович отвернулся, явно сдерживаясь, чтобы не ответить. Он готов был сказать, что-то резкое, злое, но сдержался.

— В любом случае, — Евгений Васильевич произнёс это жёстче, — дальнейший разговор напрочь беспредметен. До опытов на детях дело не дошло. И не дойдёт. Машина уничтожена, Эразм Иннокентьевич заболел…

Он поморщился.

— До чего не вовремя…

И продолжил:

— А нам предстоит заседание Попечительского совета. И что-то с флигелем решить, с жандармами… вот до чего же не вовремя всё. До чего же… к слову, Георгий Константинович, помнится, вы говорили о необходимости ремонта в некоторых классах. Не получится его присовокупить…

Дальше я слушать не стал.