Глава 31

Глава 31

Из самых достоверных источников нам передают, что среди руководящих сфер существует искреннее желание положить конец всем рассказам и пересудам по делу Азефа, и представители правительства не думают отрицать факта, что Азеф был агентом охранного отделения, вместе с тем будет высказано совершенно определенно, что никогда ни один из министров внутренних дел и ни один директор департамента не знали о том, что Азеф одновременно подготовлял какие-либо террористические акты и что с ведома этих лиц такие акты не могли бы быть предприняты. [1]

Известия

В корзине помимо куличей и пряников, которые Метелька выложил на стол, нашлись и книги.

— «Учебная книга русской словесности»[2], — прочитал он бодро. И вытащил вторую. — Ага, а тут «Русская хрестоматия». Ты что читать будешь?

— Я? Ничего не буду, — я сел в кровати и потянулся. — А где все?

— Ну… Орлов с Демидовым домой поехали. К Демидовым. Меня звали, но я лучше с тобой, а то чуть уеду, а ты куда-то да вляпаешься.

Книжки Метелька тоже на стол выложил, потеснив куличи.

— Извини, я не нарочно.

— Понимаю. Просто… ну как-то так, — он пожал плечами. — О, тетрадки. И учебник…

Заботливое у нас начальство.

— По арифметике. Слушай, так чего они хотели? А то я так и не понял.

— Задницу свою прикрыть, — сказал я, широко зевнув. — Взрыв в школе — это ж скандал. А тут и взрыв, и прорыв, и эксперименты. Да будь они хоть десять раз безопасными, но если кто узнает, что в гимназии на детях опыты ставили… кто поверит, что безопасные? И присочинят, и переврут. И вообще…

— Ну да. Пожалуй, что…

— И приходили выяснить, не увидели ли мы там чего-нибудь этакого, ненужного. И не намерены ли жаловаться. И вообще, что мы видели, что поняли, как будем себя держать.

— А… ну так-то да, — Метелька подвинул куличи и на книги поглядел печально. — Ты там же ж не будешь ничего говорить? Ну… так-то школа ж хорошая.

— Скажи ещё, что учиться нравится.

— Да не особо-то, но… я ж не дурак. Я понимаю, что учёному в жизни всяко легче. Да и с тобой-то подле… ну ты учёный, а я что? Баран бараном? И тебя позорить? Нехорошо.

Он покачал головой.

Своеобразная логика, и мотивация тоже, но она хотя бы понятна.

— У нас-то к батюшке ходили, — протянул Метелька. — Буквы учить. Он, когда тверезый, хороший. Всех пускал. Даже девок. Говорил, что грамотная жена любому сгодится. И овец посчитает, и подати, и вовсе…

Метелька вздохнул. И добавил:

— Правда, когда с перепою, то мог и за чуб оттаскать, и кинуть чем… но тут все разумели, что ежели на рожон не лезть, то и ладно будет. В соседней вёске так немца наняли, от всего обчества. Так он розгами сёк. Чуть что не так, то скоренько на лавку и по заднице голой. А иные, я слыхал, на горох ставят, а то и вовсе плёткой отходить могут. Не, у нас то даже не матерятся.

— Не закроют, — пообещал я, к слову, вполне искренне. — Сдаётся мне, что даже если б там и взаправду бомба была, школу не позволили бы закрыть.

Слишком многое на ней завязано.

— О! А тут записочка…

— Где? — я протянул руку, и Метелька подал книгу, меж желтоватых страниц которой выглядывал белый уголок.

Тоненький листок бумаги сам собой выскользнул в ладонь, разворачиваясь.

И…

— Чего там? — поинтересовался Метелька.

— Ничего, — я перевернул листок.

Чистый.

Обычный такой. Почти. Не тетрадный. Бумага плотная, белая. Пахнет… лилиями. Очень и очень слабо, но ощутимо. И запах этот заставил меня поморщиться.

— Николя. Зови. Срочно, — я отложил листок и понюхал собственные пальцы.

Метелька, не став переспрашивать, опрометью бросился из палаты.

Спокойно.

Запах… может, примерещилось? Но лилиями воняло и от пальцев.

Яд?

Логичнее куличи отравить. А листок в книге… хотя, может, саму книгу?

Я огляделся, стянул с подушки наволочку и обернул пальцы. Вот так. И книгу взял, ту самую «Русскую словесность». Понюхал. Нет, здесь запах лилий совсем слабый.

Вот будет потеха, если окажется, что кто-то собирался письмо написать и сбрызнул бумагу любимыми духами.

— Савелий⁈ — Николя вбежал, запыхавшись. — Что тут…

— Извините, я не хотел напугать, но… есть ощущение, что с этой вот бумажкой, — я попытался подцепить листок за край. — Всё непросто. От неё пахнет смертью. И я сейчас буквально говорю.

— Не трогай.

— Но могу ошибаться. Я просто… у смерти есть запах. Это не образ, а такой вот вполне конкретный запах.

— Понимаю, — Николя кивнул. — Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. Тени тоже спокойны. Наверное, если бы что-то и вправду не так, они бы услышали. Но они спокойны.

А я панику развожу.

Стыдно, Громов.

— Это ещё ни о чём не говорит, — Николя подошел и склонился над бумажкой. Пальцы сложил щёпотью и потянул. Между отдельными пролегли тончайшие зеленые ниточки. И они потянулись к бумажке, коснулись и оплели её.

А потом распались.

— И? — спросил Метелька, выглянув из-за плеча Николя. — Отравлена?

— Нет. Определённо, нет. В бумаге и на её поверхности нет ядов. Да и в целом посторонних веществ. Но… — Николя взял его за уголок и поднёс к носу, сделал глубокий вдох. — Но запах смерти, как вы изволили выразиться, присутствует. И да, он совершенно особый, ни с чем не спутаешь.

То есть, мне не примерещилось.

— Впрочем, объяснение может быть простым. Она лежала там, где умер человек. Иногда вещи цепляют на себя всякое.

М-да. Всё-таки паранойя, она такая.

— Но вы правильно поступили, — листок Николя положил на подоконник. — Лучше уж ошибиться, чем…

Он не стал договаривать.

А оно и не надо. И без слов понятно, что если у вас паранойя, то это ещё не значит, что за вами не следят.

— Однако, раз уж я тут, позвольте, я вас осмотрю…

И вот не откажешь. Но мне не жалко. Пусть смотрит. Да и Татьяне оно спокойней.

— А что с Эразмом Иннокентьевичем? У него и вправду нервный срыв?

— Не совсем. Он, конечно, испытал сильные эмоции, но не настолько, чтобы они повредили здоровью. Скорее уж Алексей Михайлович проявил живейший интерес и к опытам, и к машине. И предложил задержать пациента, пока он определит, где Эразм Иннокентьевич продолжит работу. Если всё так, как он говорит…

Николя умудрялся рассказывать и крутить меня, ощупывать, заглядывать в глаза и уши.

— То его открытие многое изменит. Это тоже революция. Тихая. И хотелось бы, чтобы таковой осталась…

— Понял.

Не дурак.

— Вот и отлично. Что ж, Савелий, вынужден признать, что вы совершенно здоровы. Но ваша сестра настоятельно просила никуда не уходить до её возвращения. А потому предлагаю вам навестить вашего приятеля Шувалова и с ним наведаться в столовую. Сегодня, помнится, борщ обещали.

Борщ? Борщ — это аргумент.

У дверей я оглянулся. Листок лежал на кровати. Нет… как-то неспокойно мне, что ли. А главное, и понять, в чём дело, не могу.

— Тьма, — я осторожно коснулся тени. — Пригляди, а?

А то мало ли что.

Ничего.

Лист лежал. Тьма окружила его кольцом, то ли охраняя, то ли чтобы приглядывать было удобней. Её поверхность подрагивала, но и только. Разве что запах лилий сделался ярче. А это неправильно.

— Дим? — раз Шувалов пришёл с нами, я решил и его припрячь. — Глянешь? Только чур руками не трогать. Не нравится мне он.

— Чем?

— Мне от него лилиями воняет. А мне лилиями воняет, когда или кто-то умер, или собирается. Николя сказал, что яда нет. И вообще ничего такого не почувствовал.

— Ясно. Зевс?

Зверюга, протиснувшаяся в палату бочком, уставилась на хозяина, потом на Тьму, и заворчала. Тьму я потянул к себе, хотя ей это не понравилось.

Умертвие подошло к листку и ткнулось носом. Вдохнуло. Вот у него дышать-то нечем, а оно всё одно! Рёбра растянулись, пасть приоткрылась. И я прямо слышу, как воздух в лёгкие несуществующие входит и из них же выходит.

— Ага, — сказал Шувалов. — Понятно.

— Что понятно?

— Интересная штуковина, — он присел рядом и провёл ладонью над листочком. — Что ты знаешь о проклятьях?

— Ну… — я поглядел на Метельку. — Знаю, что они есть.

— Ага, — подтвердил Метелька. — Мне бабка рассказывала. В соседней деревне ведьма одна жила. Такая прям страсть. Совсем людям житья не давала. Бывало выйдет, станет у забора и глядит. Пройдёшь мимо и всё, проклятый.

— Ерунда какая, — Шувалов наклонился ближе к листочку. — Так не бывает, чтобы взглядом проклинать.

— Бывает! Бабкина мамка про неё сказывала. Что, мол, ежели она фигу в спину скрутит, то к вечеру чирьями весь покроешься. А коль в след сплюнет, то волосья полезут. Люди терпели, терпели, а потом собрались и погнали из села. Хотели камнями бить, но батюшка не позволил.

— М-да, — Шувалов только и сумел сказать.

— Дим, кстати, а ты отцу про книгу…

— Сказал. Точнее передал через Германа. Тот утром заглядывал. Отец пока в Лавре, а как вернется, так поиски и начнёт. Обряд должен проводить глава рода. И в старом поместье. Я тоже уеду, точнее уже почти. Герман сейчас закончит разговор и придёт… чем больше нас, тем сильнее будет связь.

Димка опять потрогал череп, висевший на нитке.

— Это хорошо? — уточнил я.

— Наверное. Но да, если книга в этом мире, мы её найдём. А листок проклят.

Вот тебе и здравствуйте.

— Где ты его взял? — уточнил Шувалов.

— В книге лежал. А разве можно проклясть бумагу?

— Проклясть можно что угодно. Другое дело, что всё зависит от того, какое это проклятье и как долго оно должно держаться. Скажем, для смертельных бумага не годится. Здесь нужна кость и не любая ещё подойдёт. Или камень, но тоже не любой. На короткий срок хватит кожи в особой обработке.

Значит, не смертельное.

Странно.

Зачем директору или Георгию Константиновичу проклинать не самого умного ученика? Тем паче не смертельно. Ладно бы они догадывались, что я того и гляди нарушу их коварные планы по захвату мира… или не их? Сомневаюсь, что Профессор этот вовсе о моём существовании знает. Да и, будь у них приказ меня убрать, то почему бы не дождаться возвращения в школу? Зачем проклинать там, где кругом целители? Тем паче если Шувалов говорит, что проклятье не смертельное.

— А какое оно? — уточнил я.

— Не знаю… да и… погоди, — Димка осторожно, придерживая листок за края, поднял его и выдохнул что-то, увиденное мной этаким клубком мошкары. Та заплясала над белой поверхностью и тотчас осела на неё, облепив лист.

— Жуть какая… — Метелька вытянул шею.

Мошкара прилипала, вырисовывая странные знаки.

— Да, — на лице Шувалова появилось выражение крайне довольное. — Теперь я могу с уверенностью сказать, что это наша книга… это не проклятье. Точнее не совсем. Это лишь часть его. На самом деле чирья или там облысение — это не проклятья, это ерунда. Никто не станет тратить силы на такую мелочь. Любое проклятье представляет собой конструкцию весьма точную и сложную, которая должна лечь на предмет без внешних проявлений. Если артефактор может позволить себе дорожки прокладывать, использовать свойства металлов и камней, то для проклятий важна скрытость. Поэтому мастер использует структуру материала. И да, на камни драгоценные проклятья хорошо ложатся. Там отличный резерв. А резерв — это основная проблема. Конструкт даже в неактивной форме должен как-то поддерживаться. Переход же в активную связан с выбросом энергии.

Слушаю и понимаю, что я всё ещё неуч. И неуч конкретный такой.

— Далее не любой материал способен вместить в себя тёмную энергию. На этом листе через пару часов появятся желтые пятна. К вечеру он побуреет, а к утру от него горсточка тлена останется. При том, что силы в нём капля. Проклятые вещи, если речь не о драгоценностях, долго не живут. Их задача — доставить проклятье до конечного носителя. Хотя да, используют… и сапоги проклинали, и дамские перчатки, и нижнее бельё, и многое иное. Но драгоценности чаще всего. В драгоценном камне проклятье, если работал действительно мастер, может жить столетиями. Причём часто оно дремлет. Скажем, если настроено на определенные условия…

— Это как?

Действительно ж интересно.

— Допустим, днём брать и носить безопасно, а вот если примерить ночью, то всё… узкое временное окно для срабатывания. Или, допустим, нельзя использовать силу. Или силу огня там, земли или воды. Тогда для всех других дарников вещь будет обычной.

— А кому-то не повезёт.

Например, мне.

Хотя… нет, это уже мания.

— Но смысл проклинать меня, если… ну, не смертельно.

— Погоди, — Шувалов наклонился и понюхал лист, потом сунул под морду Зевсу и разочарованно произнёс. — Развеялось… но ты не прав, что не смертельно.

— Ты ж сказал!

Чтоб, я запутался. И по выражению лица Метельки вижу, что не только я.

— Само по себе это проклятье не смертельно, — Шувалов кивнул, соглашаясь, что такое говорил. — Но я же упомянул, что это лишь часть его. Даже не столько проклятье, сколько метка. И предназначена она, чтобы притянуть вторую часть, а возможно и третья есть, и даже четвертая. Существуют проклятья, которое состоят из дюжины частей. Каждая отдельно взятая достаточно мала. И потому может быть нанесена на материалы, совершенно непригодные на первый взгляд.

— Например на бумагу? — предположил Метелька.

Шувалов кивнул.

— И на бумагу, и на ткань, причём достаточно крохотного клочка, к примеру заплатки. Более того, их можно поместить даже на хлеб или вот кусок мяса. Правда, конечно, оно будет воздействовать на продукт, ускоряя процессы разложения. Поэтому вкус у такого хлеба окажется своеобразным. Скорее всего человек сочтёт, что блюдо испортилось. Однако тем не менее хватит и одного укуса, чтобы это проклятие прицепилась к носителю. Да и не укуса, прикосновения, если работал мастер. Части целого потянутся друг к другу. Таким образом проклясть можно практически любого. Достаточно времени от времени подбрасывать человеку незаметно… не знаю, нитки, клочки ткани, листы бумаги, да что угодно. Причём делать это можно далеко не в один день, а растянуть процесс на неделю или даже месяц. Проклятие будет жить сохраняться подпитываться извне и собираться. Заодно подтачивая жизненные силы организма. С определенного этапа оно ими и начнёт питаться, всё ещё разрозненное и невидимое извне. Пока, наконец, не сформируется полностью.

Я посмотрел на лист бумаги совсем другими глазами.

— И зачем такие сложности? — Метелька удивился и тоже посмотрел. Вряд ли он увидел что-то новое потому что лист по-прежнему выглядел до отвращения обыкновенным. Шуваловское дыхание развеялось, и поверхность обрела исконно белый цвет.

Димка пожал плечами.

— Есть люди, до которых крайне сложно добраться, — произнёс Шувалов и задумчиво поглядел на меня. Потом на Метельку. И снова на меня. — Представь человека, у которого отличная охрана. Который вовсе с этой охраной не расстаётся. И служат в ней не только воины.

Я понял мысль и продолжил:

— Его дом и поместье будут осматривать, причём тщательно. Еду проверят. Как проверят и поваров, и лакеев, и прочую прислугу.

— Именно. А с ними и подарки, уделяя особое внимание вещам, которые потенциально смогут вместить проклятье. Скажем, украшениям или амулетам, артефактам, статуэткам, зеркалам… — Димка прервался, поняв, что список получается приличным. — Главное, что ни одно самое изощренное проклятье нельзя спрятать, так чтобы следов вовсе не осталось.

— Другое дело, если речь идёт о такой вот мелочи, — я указал на треклятый листок.

— Именно. Ни одно поисковое заклятье не отреагирует. Это как… не знаю, тот самый сглаз деревенской ведьмы. Дар от такого защищает отменно. В смысле, от сглаза… а вот маяк устроен иначе. Он пиявкой присасывается к энергетическому телу, пробираясь сквозь защиту. И потом обживается, по мере развертывания проклятья подчиняя себе её. Кстати, тут ещё один момент.

Ещё?

Я уже и так впечатлился по самое не могу.

— Смертельные проклятья, безусловно, крайне опасны, однако хороший специалист может справиться с большинством из них. По-настоящему неснимаемых единицы. Однако успех во многом зависит от того, как скоро к этому специалисту обратиться. И вот прямое проклятье всё одно так или иначе, но себя проявит. А вот такое… оно будет постепенно ослаблять человека, подтачивать его. И когда раскроется в полную силу, спасать будет уже поздно.

Понятно.

В общем, даже гордость за себя такого уникального взяла. Одно дело ножом в подворотне пырнуть, по-простому, и совсем другое — проклятье хитровымудренное, сложного устройства. Аристократично. Прилично. И помогает ощутить собственную значимость. Небось, такие создать непросто.

— Кстати… — Шувалов перехватил меня за руку и поднял, поднёс к носу. — Метелька, а ты лист трогал?

— Ага.

— Руку.

— Только чур не облизывать, — Метелька протянул свою. Димка глянул на него возмущённо, но отвечать не стал. Понюхал, почесал нос и сказал:

— На тебя, Сав, делали.

— Точно?

— Трогали вы оба, а оно в тебе сидит.

Твою же ж…

— Спокойно. Отец его легко вытащит.

— А ты?

— Извини, — Димка покачал головой. — Не рискну. Теорию я знаю, но… я к тебе всё-таки привязался. И потому не хочу экспериментировать.

Звучало это почти признанием в любви.

— А когда он освободится-то? — я потрогал рёбра. Прислушался. Нет, никаких в себе глобальных изменений.

— Думаю, весьма скоро. Дела Синода важны, но дела рода — важнее.

Ну да, книга.

— Ты не переживай. Это пока маяк. Вреда особого нет… он как клещ.

— Ненавижу клещей! И блох, — добавил я на всякий случай. — И вообще паразитов… значит, ночью не загнусь?

— Нет. Ни сегодня, ни завтра. Даже если вдруг соберешь все остальные части, ему понадобится время на самовосстановление. Так что не переживай. Разберемся.

[1] Евно Азеф (1869–1918) с 1893 года работал на охранку, внедряясь в ряды эсеров. С 1903 года возглавлял Боевую организацию эсеров, будучи самым высокооплачиваемым агентом полиции (получал до 1 тыс. руб. в месяц). Чтобы сохранить доверие эсеров, Азеф способствовал громким убийствам, а чтобы оправдаться перед полицией — срывал другие покушения. Таким образом он фактически работал на обе стороны. В 1908 году Владимир Бурцев, заподозрив Азефа, начал расследование. Результаты его с одной стороны вызвали кризис и раскол в партии эсеров, с другой — громкий скандал в правительстве.

[2] Долгое время в школах Российской Империи не существовало единой программы по литературе. Каждый педагог выбирал книги по собственному вкусу. Но в 1819-м писатель, журналист и преподаватель Николай Иванович Греч издал одну из первых хрестоматий — «Учебную книгу российской словесности». В 1843 году на смену ей пришла «Русская хрестоматия» в двух томах, составленная молодым преподавателем словесности Алексеем Дмитриевичем Галаховым по образцу французских пособий. Он переработал книгу Н. И. Греча, исключив из неё большую часть текстов 18 века, и добавив произведения современных ему авторов. В «Хрестоматию» вошли более 400 различных сочинений, многие из которых и по сей день остались в школьной программе.