Глава 32

Глава 32

Димка ошибся, причём дважды. Во-первых, в том, что проклятье должно было меня убить. Во-вторых, в том, что у нас было время.

Времени не было.

Но как всегда, я понял это слишком поздно.

Главное, сам я совершенно не ощущал этой погани. Не буду врать, что Димке не поверил. Поверил. Однако всё одно как бы и не до конца. Не всерьёз. Так что то и дело прислушивался к себе, пытаясь понять, где же она прячется.

Не понимал.

Не было её.

А день шёл своим чередом. Обед. Осмотр Николая. Какой-то слишком уж долгий и пристальный. Меня крутили и вертели, ощупывали, давили под рёбра, заглядывали в рот и глаза, пропускали волны целительской энергии, от которой становилось щекотно. Словно Николя тоже подозревал, что неладное, чувствовал нечто, ускользающее от его внимания, и силился поймать, но не мог. Беспокойство его передалось Татьяне, которая вдруг сделалась суетливой. Метелька, которому я строго-настрого велел ничего не говорить сестрице, наоборот стал молчалив и задумчив. После обеда забрался с книжкой на подоконник, сидел, читая старательно, с высунутым языком и пальцем, который скользил по строкам, не давая сбиться. Однако соскальзывал, Метелька сбивался и поворачивался ко мне, словно проверяя, живой ли я.

Живой.

Сижу. Жую булку. Думаю обо всём и сразу, но при том мысли ленивые, бестолковые.

Карп Евстратович, значит, отбыл сразу после разговора.

Мишка с Тимохой тоже, ещё вчера. И не позвонили. И от Еремея новостей не было. И это всё заставляло сестрицу, которая, осознав, что не способна и дальше находиться в одиночестве, пришла к нам, хмуриться и повторять:

— Всё будет хорошо.

Птаха, которая устроилась на её плече, вздыбливала перья и ухала, соглашаясь, а потом прихватывала клювом ухо, вроде как внимание отвлекая. И Татьяна отвлекалась. Ненадолго.

А потом снова хмурилась.

И это, честно, действовало на нервы куда сильнее проклятья. Подумаешь, проклятье. Пока ведь не помираю. И когда она очередной раз повторила, что всё будет хорошо, я не выдержал.

— Тань, а Тань, может, помочь чего?

— Помочь? — она вздрогнула и отвела взгляд от окна. — Чем?

— Не знаю. Пилюли разложить. Бинты скатать или там нарезать. Не так и важно. Главное, чтоб не сложно и руками. А то у меня башка от вчерашнего пухнет.

— Ага, — поддержал Метелька и книгу закрыл, палец меж страниц сунув. — Нам тут вона написать велено. Это… сочинение.

Чтоб. И вправду задали. А я забыл.

— О чём? — Татьяна погладила Птаху по клюву.

— Ну… про то, кем я себя вижу в будущем и какие науки надобно постичь, чтобы приносить пользу роду и отечеству.

Метелька тяжко вздохнул.

— Я думал, думал и ничего не придумал. Поэтому, может, я лучше буду пользу так приносить? Без наук? Просто бинты скатывая? Оно ж полезно. Для Отечества.

— Очень, — Татьяна рассмеялась и, кажется, выдохнула с облегчением. — Что ж, действительно. Что-то я… глупости какие-то… неспокойно просто, вот и распереживалась на пустом месте.

Не совсем, чтоб на пустом. Но переживаний оно не стоит.

— Идём, — она вскочила, вдохновлённая этой простой мыслью. — Работы и вправду хватает. Конечно, сейчас полегче, чем сразу после прорыва, но всё одно…

Узкие коридоры.

Запах характерный. И Шувалов, который одет и собран.

— Германа жду, — пояснил он. — У него… беседа.

Догадываюсь, с кем именно. И понимаю, почему Димка не хочет отвлекать. Но на меня он смотрит долго, пристально. Я чуть качаю головой: не при сестрице. И он кивает, произнося совсем не то, что собирался:

— Если хотите, можете с нами поехать, а завтра в школу.

Вот куда я не хочу, так это в школу.

— Нет, — я покачал головой. — Мы тут. Пойдём, поможем, чем можем…

И заодно с Татьяной рядом покрутимся, потому что как-то и мне вот неспокойно.

Проклятье?

Предчувствие?

Почему-то тянет постоянно оборачиваться. Будто кто-то смотрит в спину. В какой-то момент я и Тьму выпустил. Но нет. Нельзя сказать, что коридор вовсе пустой, но на нас никто не смотрит.

Да и люди обыкновенные.

Пожалуй, что обыкновенные. Мимо с видом важным проплыл пухлый господин в халате, который предпочёл нас не заметить. Выглядел он важно.

Самодовольно.

— Агафов, — пояснила сестрица. — Из новых целителей. Весьма… своеобразный человек. Но целитель отменный. За это его Николай и терпит. Вообще людей здесь стало больше. Кроме Агафова ещё троих наняли…

Татьяна кивнула молоденькой девушке в белом фартуке сестры милосердия.

— И сестёр тоже. Николай говорит, что финансирование теперь позволяет. И пока позволяет, надо пользоваться… нам вниз.

Знакомый полуподвал, не тот, вчерашний, а расположенный рядом с прачечной. И потому запах щёлочи и белизны отбивает всякие иные. Здесь душно и жарко. А ещё сумрачно, потому что лампы висят редко и светят тускло. Дальняя и помигивает так, характерненько, как оно в фильмах ужасов бывает.

Впрочем, в комнатушке, куда нас привела Татьяна, лампа горела яркая. Да и сама комната выглядела обжитой. Столы. Стеллажи. Корзины.

— Вот, — Татьяна указала на пухлую женщину, что устроилась в углу. — Авдотья Никитична, помощь вам привела. Пусть бинты скатывают и по корзинам.

Женщина улыбнулась и махнула рукой, указав на горы полотна, которые словно только нас и ждали. Работа была привычной и, следовало сказать, успокаивала.

Правда, теней я убирать не стал. Призрак, крутанувшись, тотчас нырнул за дверь. И визг мелкой твари подтвердил, что охота удалась. Тьма же, подобравшись к этой двери, растянулась поперек порога и застыла. Я ощущал её настороженность.

Страх?

Нет, ещё не страх. Опасения? Сомнения? Недоверие? Чего она боялась? Что я умру? Или того, что прогоню?

Руки подхватили влажноватую полосу ткани и смяли, скручивая рулоном.

— Я понимаю, — я мысленно дотянулся до Тьмы. — Ты… да, ты их убила. Но в этом нет твоей вины. И нет их вины. А того, чья есть, мы найдём. Я не сержусь. Не на тебя.

Потому что глупо сердиться на хищника, что у него клыки и когти.

— Поэтому, если вдруг ещё что вспомнишь, показывай. Только предупреждай, ладно.

Отклик.

И трава. Серая трава. Стойбище, которое встаёт перед глазами. Существа, что-то среднее между обезьянами и людьми. Гортанные их голоса. Вопли.

Тревога…

Суета, которая поднимается. И существа спешат собраться вместе. Над ними вспыхивает и дрожит воздух, а в следующее мгновенье в хмарь летят кривые палки. Вот только каждая оставляет в воздухе яркий свет. И хмарь отступает.

— Воспоминание?

Она молчит. Я мотаю бинты. Метелька не отстаёт. Работаем в тишине, только Авдотья Никитична, чьим заботам нас поручили, нашептывает молитву. И судя по тому следу, что остаётся на ткани, едва заметному, но всё же, молится она искренне.

И Тьма наблюдает за нами. А потом всё же решается.

— Я не понимать. Ты. Они. Я. Не говорить. До. Умереть. Потом да.

— То есть раньше ты не умела говорить?

Ну да, а с кем бы ей было вести беседы? Сами хмари, как я понял, общались далеко не словами. Да и сейчас понимать её сложновато. Как кроссворд разгадываю.

— Да.

Я ощущаю её сомнения.

И собственные крепнут. А ведь и вправду, я как-то прежде и не задумывался, как получилось, что дикая по сути тварь вполне внятно разговаривает. Ладно, с точки зрения здешних людей ненормален уже сам факт, что тварь разговаривает. Я же принял его как данность.

А ведь…

Она жила на той стороне. И людей увидела впервые, когда столкнулась с папенькой и Воротынцевым. А потом ушла в анабиоз на полтора десятка лет. И… что? Очнулась? Сожрала Громовых и с ними обрела умение беседовать?

Каким образом?

Пальцы разматывали полотно. А я думал. Старательно так думал.

Вспоминал.

Разговор? Отца и Воротынцева? Он передан именно как срез памяти. И звуки их голосов для хмари мало отличались от шелеста ветра или визга других тварей. Она их записала, как часть звукового фона.

В доме Громовых?

Примерно то же. Она реагировала не на слова, а на голоса, на тон, на присутствие Громовских теней. И воспроизводила вновь же, как воспроизводят запись. А вот потом…

— А ты помнишь, что было потом? Когда ты попыталась проглотить ту тень?

— Больно, — Тьма вздрогнула и замерла. — Нет. Не я. Я… быть. Она быть.

По чёрной поверхности пошла мелкая рябь.

— Большая. Силы много. Держать. Крепко. Жрать.

Ну, жрать они все любят, тут и спорить нечего.

— Потом больно. Сильно. Она. Я…

И опять осеклась.

Задумалась?

И я задумался, потому что в тишине подвала думалось на диво неплохо. А не могло ли получиться так, что тварей слепило воедино? Та тень, Алексея Громова, была приличных размеров. И Тьма немаленькая. Они уничтожали друг друга, но, попав в камень, могли слепиться в нечто третье? Или хмарь, сожрав противницу, могла получить её знания?

Способности?

К примеру, понимание человеческой речи?

— Сав, ты чего?

— Ничего, — я моргнул, возвращаясь к реальности, в которой пальцы скатывали мягкое полотно.

— А, ну тогда ладно, — Метелька зевнул широко. — Слушай, я вот и так и сяк кумекаю…

— И?

— Ничего не выходит. Думал, напишу, что купцом стану. Там-то всё просто. Арифметика нужна и грамота, чтоб письма писать. А латынь не нужна. Ну на кой купцу латынь? И французский тоже не надобен. Ежели бедный, он в околотке своём торговать будет. А там, небось, по-нашенски народ гутарит. А ежели богатый, то наймёт себе толмача и всё…

Скрипнула, приотворившись, дверь.

— Доброго дня, Авдотья Никитична, — этот мужчина в белом халате был мне не знаком. Его окутывало зеленоватое зыбкое марево силы. Целитель, стало быть. — Вы сегодня с помощниками?

— Как видишь, Женечка, — Авдотья Никитична улыбнулась и оперлась, чтобы подняться.

— Сидите, сидите… это же брат нашей Танечки? Сразу видно. Сам болеет, а туда же, помогать… ваша сестра всем показывает пример беспримерной самоотверженности.

Что-то он загибает.

И главное, Тьме он тоже не по нраву.

— Вижу, что это у вас семейное. Но всему своё время, своё место. Авдотья Никитична, я их заберу, хорошо? Николай Степанович просил привести… идёмте, молодые люди.

— Куда?

Я докатал бинт и сложил рулон почти такой же аккуратный, как у Авдотьи Никитичны, в стопку других.

— На осмотр, — ответили мне.

— Так осматривали вроде?

Целитель улыбнулся ещё шире и ответил:

— Что-то ему не понравилось. Вот и меня пригласил взглянуть. Вдвоём всегда проще понять, что же не так. Идёмте, молодые люди. Времени у нас не так и много…

Метелька поднялся.

И я с ним.

— Прошу, — Евгений, который так и не соизволил представиться, распахнул дверь. И сам отступил. — Дорогу наверх не забыли? А то в здешних катакомбах заблудиться легче лёгкого. Я и сам как-то почти час бродил, когда из прачечной возвращался, уже думал, что и не выберусь…

Тьма подобралась к ногам.

Дверь он за нами притворил. Руки сунул в карманы.

— Кстати, не хотите?

Карамельки.

Это были две карамельки в мятых бумажках.

— Вид, конечно, не ахти…

— Спасибо, — Метелька сгреб обе и протянул одну мне. — А то и вправду… кто бы знал, до чего это тяжкое дело, людям помогать.

Он сунул конфету за щёку, а я развернул и замер. Пахло от неё странно.

Очень странно…

— Не вкусная? — заботливо осведомился Евгений, останавливаясь. — Но это ничего… побочный эффект…

— Какой? — я попытался разжать пальцы, понимая, что они уже не слушаются.

И что я проваливаюсь.

Куда?

В никуда.

Это не было сном. Я чётко осознавал, что стою в коридоре. То есть сперва стою, а потом начинаю заваливаться, но заботливый Евгений не позволяет мне упасть.

Подхватывает и кричит, громко, надрывно:

— Беги к Николаю Степановичу!

И Метелька, вдруг растерявшись, моргает, а потом сразу срывается на бег. Я хочу позвать его, но не могу. И рта раскрыть не получается. И только из горла вырывается какой-то полувсхлип, полусип.

— Надо же, — Евгений с лёгкостью подхватывает меня на руки. — Ещё и в сознании. Всё-таки сложно с вами, с Громовыми. Упёртые вы.

Тварь.

И тени… тени тоже оцепенели. Они были внутри меня, хотя я пропустил момент возвращения. Главное, что теперь сидели запертые в теле, как в клетке.

— Не дергайся, — строго сказали мне. — Оцепенение — временный эффект. Пройдёт. И никто не желает тебе зла.

Одно добро.

Тут вообще куда ни плюнь, все только это самое добро хотят и причиняют.

— Считай, что тебя просто пригласили на встречу, другое дело, что, конечно, место не самое обычное, но тут ничего не попишешь.

Евгений толкнул дверь, и я услышал протяжный скрип.

— И запомни, чем сильнее сопротивляешься, тем хуже будет. Расслабься.

Запах подвала.

Сырости. Земли. Камня.

— Просто представь, что это такой сон. В первый раз помогает.

Не сопротивляться?

Как не сопротивляться, когда тело цепенеет. И с каждым мгновеньем сильнее. А сознание живо. Ясно. И я прекрасно осознаю, что происходящее, что свою беспомощность. Накатил страх, даже ужас. Всеобъемлющий, лишающий разума и воли. Я ощутил чёрный крючок проклятия внутри себя и осознал, что именно оно, резко увеличившись в размерах, обездвижило тело и отделило от разума. И что, возможно, я до конца дней своих останусь в этой ловушке паралича.

Стоило представить такую перспективу, и я почти сорвался на крик, пусть немой, неслышимый.

Не сорвался.

Заставил себя стиснуть зубы.

Выдохнуть.

И сосредоточиться, пусть не на проклятии и параличе, но на собственном теле. Как он сказал? Будет хуже? Возможно. Поэтому есть смысл пока не дёргаться.

Хотя бы до тех пор, пока я не пойму, что происходит.

Вдох.

Выдох.

Дышу я по крайней мере нормально. Сердце тоже бьётся. Евгений… доберусь до падлы, скормлю теням.

Они были. Всё ещё были. Пусть теперь воспринимались глухо, отдалённо. Но всё-таки.

Я был.

И та дрянь внутри. Ну и человек вовне, но с человеком мы разберемся позже. Начать следует с проклятья. Возможно, разрушив его, я сумею выбраться. В нынешнем странном состоянии проклятие воспринималось как нечто вполне живое и самостоятельное, пусть и мерзостное до крайности. Оно свернулось вокруг сердца, обнимая его и намекая, что не стоит рисковать.

А то ведь чёрный червь и сдавить может.

И раздавить.

— Вот так. Здесь как раз хорошо. И время будет поговорить, и добежать успеют, а то ведь мало ли, — голос донёсся издалека. И кажется, меня положили куда-то и на что-то. Надеюсь, в жертву принести не планируют, а то ведь встречи тут бывают разными. Чужие пальцы раздвинули веки, но увидел я лишь прежнюю муть, в которой шевелилось пятно. — Ещё здесь? Это, дружок, неправильно… спать надо, иначе не получится. Ладно, я сейчас. Надеюсь, ты не боишься уколов? Впрочем, это ровным счётом ничего не значит…

Я ощутил прикосновение металла к коже.

И даже то, как игла пробила её, а потом и толстую стенку вены. Да что там, да я даже ощутил, как неведомое зелье тонкой струйкой проникает в кровь, смешиваясь с нею. И жжение. И боль. И холод.

И захрипел.

— Ну-ну, без самодеятельности… говорю же, ничего страшного не произойдёт. В первый раз, конечно, сложно, но потом будет легче…

Потом?

Надеюсь, он не собирается подсадить меня на какую-нибудь дрянь? Надо было…

— При следующей встрече поговорим, — мне закрыли веки. — Когда ты вернёшься.

Ну, значит, как минимум возвращение предполагается. И от понимания этого становится как-то легче.

В этот миг химическая дрянь, которую в меня влили, достигла проклятья. И то дёрнулось, выплюнув в сторону тончайшие жгуты, впиваясь ими в тело. Именно тогда я и провалился.

Сознание моргнуло.

Будто кадр перед внутренним взором сменили, но слишком быстро и дёргано. Потом кадры замелькали. Я летел в никуда, как долбаная Алиса, только без кролика. И без норы. Но летел. Это длилось, длилось… меня даже замутило, но благо, тело было слишком каменным, чтобы это имело последствия.

Всё остановилось резко.

Раз и…

Рывок.

И пустота, которая медленно обретает очертания предметов.

Случись всё наяву, я бы решил, что попал в полынью. Вокруг расстилались знакомые серые пустоши, правда какие-то мутные. Их словно подёргивала сизоватая дымка, сгущавшаяся в шагах трёх в плотную непроглядную пелену.

А ещё трава не шевелилась.

И запах. Здесь ничем не пахло. И трава выглядела нарисованной. И я.

Я стоял посреди поля ненастоящей травы в ненастоящем мире. Но стоял хотя бы сам. Поднял руку, уставился на ладонь. Пошевелил пальцами. Повторил со второй рукой. Наклонился и сорвал травинку. С виду — почти как настоящая, но на ощупь если, то из бумаги.

Иллюзия?

От дури, которую в меня вкатили? Какой в этом смысл? Проклятье одно. Потом второе. Укол… убить? Можно куда быстрее и проще. А это…

Я осмотрелся.

Решил было крикнуть, потом передумал. Пейзаж статичен, более того, ощущение, что одну и ту же картинку пропечатали повторяющимся кусками и склеили вместе, создавая одну большую декорацию. Ладно. Пускай. Зато я здесь не один. До меня донеслось эхо растерянности, одновременно недовольства и тут же — настороженности.

Тени тоже здесь.

И… глюк? Или всё-таки этот странный мирок по-своему реален? Или я воспринимаю его реальным? Чтоб… надо осторожно. В первую очередь с тенями. А то потом выяснится, что я приход поймал. В этом состоянии любой встречный гоблин может оказаться реальным человеком.

Там.

Главное, не сделать его мёртвым реальным человеком. А то ж в горячке всякое случается. Теней я придержал. На всякий случай.

— Эй, — я огляделся и подал-таки голос, а то стоять и молчать можно долго. Но это скучно и ясности не добавляет. — Кто тут со мной встречи искал, а?

По траве прошла волна, следом вторая, и высокие стебли склонились влево и вправо, образуя узкую тропу. Кажется, меня куда-то приглашают. Я наступил и замер, прислушиваясь. Ничего не произошло. И я сделал второй шаг. Третий.

За спиной дорожка из травы смыкалась, а мир возвращался к исходной статичной форме.

Я же уловил ещё одно отличие: в противовес кромешному данный мир был пуст.

Ни теней, ни даже признаков их. Тропа. Трава. Правда, тропа пошла вверх, и значит, мир не так уж статичен. А потом из серой мути выступили очертания колонн. Высокие. Тонкие, что стебли той же травы, они вновь же показались мне ненастоящими. Кто-то продолжал рисовать декорации, причём на диво неумело. И потому колонны у него получились плоскими. А фонтан кривобоким.

Вода из него текла.

Или не вода? Скорее на тяжёлый дым похоже, который укладывался этакими напрочь искусственными завитками. А вот за чашей стоял человек. И главное, в отличие от всего вокруг, он выглядел настоящим. То есть плотным, трёхмерным.

— Эм, — я остановился и помахал рукой. — Здрасьте вам!

Из-за дымки фигура его казалась несколько размытой.

Серой.

— Подойди, — голос был сухим. Жёстким.

И узнаваемым.

Мать же ж вашу!

И мою, покойную… обеих. Чтоб, а я говорил, что покойники в этом мире очень даже живые.

— Подойди, — повторил он, и в голосе прорезалось раздражение. — Вижу, что ты удивлён. Но и я тоже. Ты сильно изменился.

Я приближался медленно.

Очень медленно.

И Тьма внутри застыла. Как зверь, готовый к прыжку. Нет. Не сейчас.

— В лучшую сторону. И следовательно, я был прав.

Прав.

Лев.

Не волнуйся, дорогая. Его мы уберём, но немного позже.

— Твоя мать слишком тряслась над тобой и тем самым не позволяла развиваться. Мне сразу следовало отослать её…

Обязательно уберём.

Некоторым мертвецам лучше оставаться в исходном состоянии. Но пока…

Я широко улыбнулся и сказал:

— Здравствуй, папа. А ты, как я посмотрю, как был засранцем, так и остался.

Конец 8 книги