Глава 27

Глава 27

От саратовского губернатора в департамент полиции поступило донесение о массовых нападениях крестьян голодающих деревень на помещичьи и общественные хлебные магазины и о расхищении находящегося в них зерна.

Вести

— Что у вас тут? — обеспокоенный голос Евгения Васильевича заставил Метельку издать протяжный стон. Я же просто лег, выпрямился и прикрыл глаза, притворяясь спящим. Ну или ослабшим от борьбы с животом, что тоже, думаю, сойдет. — Господи, ещё и это…

— Ничего страшного. Обычное пищевое отравление, — Евдокия Путятична сама отодвинула ширму и отступила, позволяя директору убедиться, что мы вполне себе живы, хотя и не в кондиции. К слову, урчало в животе натурально, да и крутило так, прям, что еще немного и сам поверю, что просто удачно сожрал чего-то. Ну, не удачно, а своевременно. Таки страшные люди, эти целители. Не знаю, что там Елизар сделал, но сделал, что называется, от всей широты души. — Как я понимаю, кто-то решил прогуляться в город и вернулся с подарками. Может, пирожков где прикупил, может, ещё чего. Поделился с одноклассниками и вот…

Нашу легенду она подправила, и да, её вариант звучал убедительней.

— То есть, это не наша кухня? — Евгений Васильевич наморщился.

— Нет, что вы. Если б наши, то не один класс слег бы, а все…

Логично.

— Так что точно приносное. Или из родителей кто-то позаботился, не подумав, где это хранить будут. Или притащили. Сами знаете, на улицах сейчас сущую отраву продают. Но разве ж детям докажешь, — и вздохнула этак, пренатурально, и головой покачала. И немой укор в глазах читался. — К вечеру все на ноги встанут. Оно, конечно, туалет им будет надобен, но так-то опасности особой нет. Просто у этих двоих здоровье слабее, а Козьма и не одаренный… Савелий же, сами знаете, постоянно в госпиталь попадает. Отсюда и реакция более острая.

Причём говорит она на диво уверенно.

И клокотание в животе подтвердило каждое сказанное слово.

— Я пока понаблюдаю. На всякий случай, а то мало ли. И надобно, Евгений Васильевич, что-то с этим делать! Лекцию провести, рассказать… они сегодня вон пирожков попорченных съели, а завтра вообще отравятся, не приведи Боже! В нынешние-то времена…

— Конечно, Евдокиюшка, ты права… ты совершенно права…

— И кого виноватым сделают? Школу, что не уследила, не досмотрела… с родителями тоже. Везут домашние пирожки, а что три дня везут, так об этом и не думают.

Метелька тихо охнул и пожаловался:

— А оно не воняло тухлым!

— Не воняло, — согласилась Евдокия Путятична. — Потому что вымочили в рассоле! И чесноку, небось, напихали. Потому и не воняло! Вас что, тут плохо кормят⁈

Её голос был грозным, и Евгений Васильевич попятился.

— Не буду вам мешать. Ты, Евдокиюшка, потом зайди ещё… вечером.

— Конечно. Как вы себя чувствуете?

— Твоими стараниями, дорогая… твоими…

И дверь закрыл. А Евдокия Путятична прижала палец к губам и брови нахмурила. Ну, мы и без того понимаем все. Я выпустил Призрака, который, пометавшись по кабинету, вынырнул с мелкой тварью. И сила её тотчас утекла внутрь, Тьме.

Та чувствовала себя куда лучше, но высовываться наружу отказывалась. Они с проклятьем свились, переплелись клубком, прям сроднились тесно. И не скажу, что её это не устраивало. Если я понял, главной проблемой было не само проклятье, а как его не сожрать в один глоток.

Ну или в два.

И если не соваться в замирье, то жить можно.

Призрак потрусил по следу Евгений Васильевича. Тот же, оказавшись в кабинете, прошелся, застыл у окна, глядя куда-то вдаль. Затем вздохнул и снял трубку. Номер он набрал, к слову, другой.

Мы его на всякий случай запомнили, впрочем, без особой надежды, что номер этот куда-то да выведет.

— Ты мальчишкам что-то передавал? — спросил без приветствия. — Нажрались какой-то падали. Мозгов совсем нет… ничего страшного. Нет, не притворяются. Им и вправду плохо… нет, это я понял бы, кой-чего умею. Да и зачем? Женя, осторожно. Наш дар имеет свои особенности. Поэтому контролируй эмоции. И особенно — страхи. Старайся думать рационально. Нет, ты не думаешь. Сейчас ты как раз не думаешь. С рациональной точки зрения что более вероятно? Что мальчишки нажрались какой-то дряни? Или что они вступили в сговор с Евдокиюшкой, чтобы ввести меня в заблуждение? Именно. Вот об этом я и пытаюсь сказать. Дар раскачивает в том числе и твои эмоции. Это как эхо, которое долетает тебе в ответ. А ты в последнее время в постоянном напряжении. Вот он и вытаскивает твои подспудные страхи…

И ведь красиво рассказывает.

Логично.

А главное, убеждаюсь, что с нашим Евгением директор знаком. Надо как-то по-разному их называть.

— Евдокия мне доверяет. Нет, я снова повторюсь. В абсолютном контроле смысла нет. Это затратно, не говоря уже о том, что эмоциональный откат реципиента ударит по тебе же… да, Женя. Слушай своего дядюшку, раз уж своих мозгов не нажил. Она мне доверяет. Просто по-человечески. Наглядный пример того, как эффективно обычное замещение и перенос привязанности на знакомую фигуру. Её родные дистанцировались, она одинока, снедаема чувством вины, поэтому хватит и малости, чтобы вспыхнуло чувство к знакомому человеку, который и прежде был ей не безразличен. А легкое внушение лишь усилило нашу связь. Учись, пока я жив… да, да, твой отец привык действовать иначе, но тут у всех свои методы.

Евгений Васильевич опустился на стол.

— Как он, к слову? Да никто нас не слушает… Женя, ты заставляешь меня волноваться. Мальчик мой, кто может за тобой следить? Кому это надо? В госпитале? Верю. Возможно, кто-то заметил твой интерес к девке. Я предупреждал, что от этой семейки лучше держаться подальше. У охотников обостренное чутье, как и у целителей. А ты и тем на пятки наступить умудрился, и этим… вот и… нет, если бы он хотел тебя убить, ты был бы уже мертв. Не стоит тешить себя иллюзией, целители совсем не добры… вот. Именно! Так что это остаточный эмоциональный шлейф. Чаще медитируй. Найди точку равновесия. Я же тебя всему учил!

Призрак устроился в уголке.

— Сегодня обязательно принеси цветы. Девочку не баловали… да тут и дар не нужен! Пара слов, немного внимания… она всё-таки женщина, пусть и отказывается это признавать, но себя не обманешь… скажи лучше, наш общий друг выходил на связь?

Это он про Роземского?

Или про папеньку?

— Тебе нужно с ним встретиться. Я ещё когда Гавриле говорил, что не стоит лезть глубоко в чужие мозги. Чревато… но кто ж меня слушает. А наш приятель, как мне показалось, на грани. И нельзя допустить… вот. Вижу, что ты понимаешь. Главное, чтобы он не поплыл. Встреча с сыном, дети — это все-таки сильная эмоциональная встряска. А после стольких лет даже я не рискну сказать, в какую сторону его повести может. Именно поэтому аккуратно… договорись. Если не с тобой, то с Гаврилой пусть встретится. Придумайте что-нибудь… в конце концов, ему ведь нужно лекарство? Вот и… да, постарайтесь дотянуть его до выставки. Чудовище должно быть живым, иначе подвига не получится.

Как интересно.

Очень.

И главное, Евгений Васильевич трубку положил, потер грудь и проворчал.

— Всех вас учить надо… а главное, на кой это вот все надо было? Жили себе тихо, горя не знали… нет же… большего захотелось. Имени, признания… чтоб вас.

И сожаление в голосе его было очень даже искренним.

Я и сам сочувствием проникся.

Почти.

— И эти ещё… бумаги. Чтоб… как он тут справлялся-то? — Евгений Васильевич поднял папку. — Туда отчет, сюда отчет… заявки, заказы… да чтоб вас!

Папка упала на стол с громким неприятным звуком, раскрылась и белые листы разлетелись.

— Устал я… — проворчал он и, присев, наклонился, чтобы поднять лист. — Как же я устал…

Посочувствовать почему-то не вышло.

Евдокия Путятична села между нашими с Метелькой постелями, на маленький стульчик. Взяла меня за руку, потом Метельку.

— Сейчас станет легче. Рассказывайте.

— Мы не ели пирожков, — сказал Метелька.

— Знаю. Но получилось весьма правдоподобно. Елизар молодец, тонко сработал. А пирожки — дело такое. Каждую неделю кто-то ими травится. Особенно с творогом опасны. Часто кислый пихают, запаха нет, вкус легко перебить, вот и… а творогом отравиться можно сильнее, чем мясом.

Уф. Бурление в животе улеглось.

— Евдокия Путятична…

— Погоди, Савелий. Прежде, чем ты начнешь врать, послушай. Во-первых, вчера я ощутила твою тень.

— Вы…

— Видеть не вижу, но чувствую неплохо. Еремей научил… и так-то потом… в тюрьме их много. Там вовсе сбиваются в стаи, ищут… — она зябко передернула плечами. — А твоя куда крупней и опаснее тех. Вот дар на неё и отзывается. Сам собой.

Буду знать.

— А во-вторых… эта тень ведь не за мной следила, верно?

Не только за нею.

— Здесь всё очень странно.

Она себе даже не представляет, насколько. И я решился задать вопрос.

— А вы давно Евгения Васильевича знаете?

— Давно. Он когда-то учил меня, ещё девочкой. Отец нанимал учителей, это уже после меня определили в женскую гимназию. Только… — Евдокия Путятична убрала руку. — Савелий, надеюсь, ты не сочтешь меня сумасшедшей, если я скажу, что этот Евгений Васильевич — на самом деле не Евгений Васильевич.

Она потерла лоб и наморщилась.

— Аккуратней, — я переглянулся с Метелькой. — И да, вы не сумасшедшая. Вы… в общем, не знаю, кто он, но он менталист. А потому лучше не вспоминать… в общем… не стоит усердствовать… на всякий случай. А то ведь, знаете, что может быть… ну… потом мозги поплывут.

— Значит, я права, — Евдокия Путятична не выглядела удивленной, она и вздохнула с облегчением. — Не стоит беспокоиться. Закладку он при всем желании поставить не сумеет.

— Уверены?

— Исповедники не только душу выворачивают, но и разум перекраивают так, что… — она коснулась виска и чуть поморщилось. — Любое иное воздействие более-менее серьезное сразу отзовется. Это как… как если рану потревожить. А такие раны не зарастают.

— Но…

Я как-то и растерялся.

Он ведь воздействовал.

— Слабое — да, здесь возможно, но и продержится оно недолго, — пояснила Евдокия Путятична. — Когда я получила приглашение от Евгения Васильевича, я несколько растерялась. Он предлагал переезд. Новая школа. И какая! В Петербурге! Да, это… это возможность. И странность, поскольку несмотря на все награды с точки зрения многих я останусь человеком… ненадёжным. Таких не подпускают к детям. Вернее, к детям из хороших семей. И мы оба это понимали, потому прежде неудобную тему обходили стороной. Он мог посоветовать в письмах какие-то книги, статьи. Проконсультировать. Рекомендовать кого-то на службу, но вот чтобы так… а тут сразу и такие перемены. Следом же пришла просьба от нашего общего знакомого… и как-то вот… он просил принять это предложение. Я не являюсь сотрудником жандармерии, Савелий, но…

— Вынуждены помогать им.

— Уже не уверена, что это вынужденное, — её улыбка была печальна. — Не подумайте, я умею быть благодарной. И я благодарна, что не оказалась на каторге, не… не важно. Я о многом думала. Многое увидела такого, о чем прежде и не догадывалась. Повзрослела, хотелось бы верить… наивности точно поутратила. Так что мне сразу было ясно, что этот перевод, все… не про учебу и учеников. Хотя тоже… Евгений Васильевич, пусть и писал мне, даже когда суд шел, но он принципиально не касался вопросов политики. И я знаю, что действия революционеров не одобрял. Совсем не одобрял. Даже листовки. Он полагал, что действовать нужно через просвещение. Воспитать новую элиту, привив ей мысли о не только о правах, но и обязанностях. О социальном доле перед теми, кто слабее и… да, это может звучать наивно, но он был идеалистом.

Все мы когда-то были идеалистами.

— И я знаю, что за годы своим идеям не изменил. Более того… его ученики действительно… они строили и открывали школы, лечебницы… пусть частные, небольшие… и когда-то мне казалось это каплей в море, но когда капель много, то и цвет моря может измениться.

Она выдохнула.

— Я приехала. Я бы ему не отказала, даже не будь просьбы жандармерии. Когда я встретила Евгения Васильевича, то удивилась… сперва. Он был другим. Но люди меняются. Мы ведь столько лет не виделись! И я пыталась говорить себе, что это нормально. Что я тоже другая.

— Но?

— Знаете, бывает такое, когда смотришь спектакль и остро ощущаешь, что что-то не так. Что этот вот человек на сцене, не герой, а кто-то, кто пытается притвориться им… и костюм героя, и зовут его все именем героя, а ты видишь, что это — не он.

И значит, был где-то настоящий Евгений Васильевич.

Где?

И что с ним стало?

— Я убедила себя, что мне кажется. Кроме того, у меня и прежде случалось такое вот чувство… неуверенности. Сомнений. Ненастоящести мира. После встречи с Исповедником это бывает. Часть воспоминаний теряется, часть меняется, становится словно бы чужими, и перестаешь верить другим. И себе тоже. А Евгений Васильевич со мной разговаривал. Вспоминал что-то из нашего прошлого, какие-то моменты… и другому человеку было неоткуда узнать…

Если только этот другой человек не готовился. Тогда он вполне мог бы узнать от самого Евгения Васильевича.

— Он был так внимателен ко мне. Много расспрашивал о жизни, о работе… он знал, что я имею дело с жандармерией, но при этом не считал меня предателем. И не презирал.

А просто пользовался рычагами воздействия. В самом деле, к чему презирать-то?

— По вечерам мы пили чай…

— Травяной?

Евдокия Путятична кивнула с кривой улыбкой.

— Он сказал, что у него слабое сердце. Он и вправду имел проблемы, тогда… тот, который из прошлого. Не скажу, что серьезные, но помощь целителя требовалась бы регулярная. И я приходила помогать. В какой-то момент он угостил меня китайским чаем. Я ощутила головокружение, потом провалилась в полусон. Я слышала бормотание. Я понимала, что что-то происходит, но не могла пошевелиться. А мне потом сказали, что я уснула. Переутомилась, — Евдокия Путятична улыбнулась и весьма криво. — Я целитель. Я могу переутомиться, но симптомы будут другими. Особенно у меня… вмешательство в разум и на работе дара сказывается. Так что…

— Вы промолчали?

— Да. Я не понимала, что именно произошло. Сперва я решила, что это, возможно, реакция на чай. Иногда… бывает. Индивидуальные особенности на то и индивидуальные, что невозможно предугадать. Но когда в следующий раз я попыталась отказаться от чая, Евгений Васильевич разыграл обиду… а потом я поняла, что он воздействует не только на меня.

— Вы говорили? Вашему… куратору?

— Да.

— И?

— Сказал, что если я не вижу непосредственной опасности, то вмешиваться нельзя. Наоборот, я должна наблюдать и постараться выяснить, что именно происходит.

Узнаю систему.

Хотя… да, с другой стороны, что предъявить? Евгений Васильевич — не Евгений Васильевич? Но остальные ведь считают его таковым. В том числе коллеги, рядом с которыми он не один год проработал. Скорее тут в пору усомниться в адекватности Евдокии Путятичны. Мало ли, вдруг у неё и вправду на нервной почве мозги свернуло? Или после Исповедника этого?

— Он поит этим чаем всех. Сейчас редко, но прежде устраивал еженедельные чаепития. Над ним посмеивались, что появилась глупая привычка. И радовались, что с началом года эти собрания прекратились.

— А когда начались?

— А вот с концом прошлого учебного года. Точнее тогда он уехал куда-то, в экспедицию… он состоит в Русском географическом обществе. И по их приглашению отбыл. Не скажу, когда именно, тут мнения расходятся, но все согласны, что именно в путешествии он пристрастился к гадостному этому чаю. И пытался приучить остальных. Затевал чайную церемонию, рассказывал…

И создавал суету, за которой переставали видеть человека. А зелье это вкупе с каплей дара заставляло людей поверить, что вот он, Евгений Васильевич. А потом они привыкли. Различия стерлись, а если у кого-то и возникало ощущение, что директор фальшивый, то его давили. Объясняли усталостью, сложностью работы и ещё чем-нибудь вроде. Вот как Евдокия Путятична.

Как он там говорил? Куда логичнее предположить, что ты устал, чем что директора и в самом деле подменили.

— Тут… такое вот дело, — понять бы, что именно я могу ей сказать. — Если вас успокоит, то, повторюсь, с ума вы не сошли. Хотя понятия не имею, кто это и что ему в школе понадобилось.

А понадобилось задолго до нашего с Метелькой здесь появления.

Рассказ выходит короткий.

И Евдокия Путятична задумывается.

— Дети… Евгений Васильевич умел работать с даром. Мы с ним и переписывались именно потому, что он рассказывал о методиках. Он считал, что даже самый слабый дар можно развить, если заниматься с малых лет. И некоторым ученикам действительно помогал. Но этот…

Она снова замолкает, морщится, однако упрямо встряхивает головой.

— Их немного… помимо Афанасия Воротынцева ещё трое. Классы разные, но дети все иногородние. Живут при школе. Выходцы из родовитых, но не самых состоятельных семей… двое точно стипендиаты, от школы… талантливые ребята.

Но без денег?

Интересно. Очень интересно.

— Занимается он нерегулярно… я отмечала. Делала записи. Когда начала подозревать неладное. Он приглашал меня. Говорил, что дети переутомились, что нужно наблюдать. Они действительно были уставшими. Ослабевшими. Сильно… куда сильнее, чем после любых обычных занятий. Ощущение складывалось, что из них просто вытягивали энергию. Я говорила. Но…

— Он не услышал?

— Сказал, что его методика требует усилий, но дает отличный результат. Что да, он заставляет тратить силу в ноль, но это классический способ раскачать резерв. И моя задача, как целителя, сделать, чтобы они побыстрее восстанавливались…

Интересно.

Весьма.

Молодые люди, которые, пусть и дворяне, но не из тех, богатых и влиятельных, с кем следует считаться. Скорее уж провинциальные, растерянные, как Афоня.

И зависимые от милости директора.

Что он им внушал?

И только ли внушал?

— А вчера… вчера я снова пила этот треклятый чай, правда, обычно от него в голове туман сразу, и я плохо запоминаю, что происходит, но… как понимаю, вмешалась ваша тень? И я запомнила все. Что до внушения, то, — Евдокия Путятична коснулась виска. — Оно не сработает… и теперь у меня один вопрос, Савелий. Что будем делать дальше?

Что будем, что будем… будем делать вид, что все идет по плану.

И не только мы.