Глава 26
Глава 26
В первый период моей жизни была доля романтического: до шести лет я и мать моя по ее мужу и моему отцу считали себя дворянами и жили в довольстве. На седьмом году жизнь моя не только ухудшилась, но была периодом тяжелых страданий. Брошенный отцом, я с матерью стали крепостными светлейших Волконских, хотя добрых и гуманных владельцев; но все-таки двадцать лет лучшего возраста прошли в крепостной зависимости. К тому же после смерти матери в 14 лет остался круглым сиротою без всяких средств.
И. М. Кабештов. Моя жизнь и воспоминания, бывшего до шести лет дворянином, потом двадцать лет крепостным[1]
— Проклятье в норме, если можно так сказать, — пальцы у Шувалова-младшего холодные. Да ледяные просто. Главное же, и они умудряются пробраться под кожу, чтобы прощупать внутренности. А без снотворного ощущения еще те.
Но я терплю, стиснув зубы.
— Слушай, так выходит, что Евгений Васильевич на самом деле Роземский? — поинтересовался Орлов, который за манипуляциями Димки наблюдал с интересом.
Демидов занял место у двери, перегородив проход, так, сугубо порядка ради чем из действительной необходимости.
— Не уверен, — я покачал головой. — С одной стороны, вроде бы как да… с другой, почему-то чувство, что и он тут не главный. Как-то вот… сам не знаю, почему.
— Евгений Васильевич при школе уже лет двадцать как. Если и меньше, то ненамного. И он никогда не был целителем. Так-то оно вроде бы и не мешает, но… но все равно. Он еще учителем начинал, — Орлов сидел на полу, раскатавши чертеж с проектом нашего кресла, опытный образец которого был практически готов. Точнее изначально он был готов, но после того, как кресло поставили в машину и посадили в него живого ребенка, исключительно для понимания, как оно будет в реальности, выяснилось, что ремни расположены не так удобно, как нам представялось. Застегивать и расстегивать их еще та морока, да и изголовье высоковато…
В общем, теперь в чертеж вносились правки.
Орлов предложил презентовать кресло вместе с новым автомобилем, который выставят Орловы, а Шувалов — посадить в него куклу, такую, в размер ребенка, и ее тоже нужно было найти…
— Именно, — сказал я. — Не стыкуется. Роземский был помощником этого… которого считают главой Философов. Он физически не сумел бы объединить две роли.
Постоянно быть рядом с тем, кого все считали его наставником и начальником, и учить детишек. Так что Евгений Васильевич, без сомнений, менталист, но… он не Роземский.
А кто тогда?
Не знаю. Пока.
— А с Евдокией что делать будем?
— Ничего, — сказал я. — Что бы там он ни наворотил, нам с этим точно не разобраться. Доложим. А там пусть старшие думают.
Никита с Яром переглянулись. Орлову идея, кажется, не нравилась.
— Он прав, — веско произнес Демидов. — Пока ей самой ничего особо не угрожает…
— Только выжженные мозги.
— Если мы полезем разбираться и задавать вопросы, то куда скорее их выжжем… выжгем? Слушай, как правильно?
— Правильно — не лезть, — Шувалов пошевелил пальцами, от которых ко мне потянулись тонкие вязкие нити. — Но сама ситуация весьма интересна. Менталистика — очень редкий дар. Я спрашивал отца, он дал кое-что почитать… так вот, менталистов настолько мало, что о них почти никто ничего не знает. Хотя есть и альтернативное мнение, что на самом деле дар встречается примерно с той же частотой, что прочие, что было бы статистически достоверно. Но сам одаренный или не справляется с ним при инициации и сходит с ума. Или… понимает, справляется и скрывает.
Как Евгений?
Как его отец?
И… кто еще? Евгений Васильевич? Кстати, имена одинаковые — это совпадение? Или что-то большее?
— А тут у нас то ли два, то ли три менталиста сразу? — Демидов кивнул. — И два из них точно друг другу родственники…
— Думаешь, что и третий тоже? — Орлов ухватил мысль. — А… тогда откуда?
— Точно не от Роземских, — Шувалов вытер руку белоснежным платочком, а потом уже вытащил из нагрудного кармана плоскую склянку, содержимое которое отливало чернотой. И стоило извлечь пробку, как Орлов спешно заткнул нос, отвернулся, пробормотав:
— Из чего это сделано⁈
— Не думаю, что ты хочешь знать, — Шувалов осторожно накренил склянку, и три капли сорвались в ложку.
— Вестимо, из покойников, — важно ответил Метелька и шею вытянул, чтоб лучше видно было. — Это ж всем туточки известно, что некроманты варят зелья из покойников. Потому на кладбище их и выкапывают. Язык висельника, глаза утопленника…
— Метелька! Мне это пить в конце концов…
— Ага, — Метелька не впечатлился. — Бабка моя рассказывала, что в старом селе, где родня ейного мужа жила, кто-то повадился могилы раскапывать. Вот как кого похоронят, так трех дней не минет, как земля разрытая, а в ней труна[2] разбитая. Сперва даже решили, что упырец завелся. Ну, может, колдун был какой, который крепко прятался и помер, и его схоронили не по обычаю, а как нормального человека. Вот он и воскрес… на всякий случай всех, кого за три месяца хоронили, выкопали и головы поотрубали…
— Блин, а я думал, что вы, Шуваловы, странные, — протянул Орлов. Димка же только хмыкнул и вытащил вторую склянку, из которой отмерил пять капель.
Метелька меж тем продолжил:
— Вот… ну выяснилось, что это местечковый кузнец решил колдуном стать. И зелье варил, вот из языков как раз, из прочего чего… и из мозгов особенно!
— Ну да, собственных ему, похоже, не хватало… — проворчал Демидов. — И чего сделали?
— А чего тут сделаешь? Подперли двери, окна заколотили, чтоб не выбрался. И сожгли, чертям на радость. Хотя, конечно, потом тяжко пришлось-то без кузнеца.
Все посмотрели на Шувалова, который, впрочем, не дрогнул. Но до пояснения снизошёл:
— Это травы. Просто травы. Коренья. Вытяжки из желез… животных. Просто животных! Разных! Кое-что с той стороны, но никаких посторонних мозгов! — содержимое третьей склянки добавило в букет смрада тонкие ноты мяты. — Сав, клянусь, мы не разделываем людей!
— Верю, — я вздохнул, зажал нос и выпил одним глотком, стараясь не задерживать эту погань во рту. Но она все равно растеклась по рту маслянистой пленкой.
Я сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
— На! — Метелька спешно подал воду. — Запивай давай. И держи… слушайте, я так думаю, что он им и вправду родня. Директор. Во-первых, менталист. Я не маг, но… вот у нас в селе был один мужик. Наши-то на нашинских женились. Ну или по соседним селам баб искали. А этот издаля привез. Может, из-под Тулы, а может, из Москвы даже. Тут как кто говорил. Глянулась она ему чем-то. Нет, так-то баба красивая, хотя наши ее недолюбливали. Рыжая сама, а глаз темный, стало быть, глазливый. Вот. Так дети у них пошли. И тоже рыжие, один светлее, другой темнее, но все-то рыжие. И с темными глазами…
— Логично, — Шувалов коснулся моего лба, и я поморщился, до того неприятной показалась сила. — В роду Роземских менталистов точно не было. Они сумели бы распорядиться такой возможностью. А вот та девушка, которую Роземский подобрал…
— Крепостная?
— Да. Хотя… отец говорит, что тоже все весьма неоднозначно. Что были крепостные, в которых прилично благородной крови имелось. Ребенка записывали в сословие по матери. И далеко не все отцы выправляли вольную таким детям, не говоря уже о том, чтобы вообще признать.[3] Но вот в дом порой брали, а случалось, что и растили наравне с законными детьми.
— Думаешь?
— Тут думать можно по-всякому… но без благородной крови не обошлось бы. Может, и не хозяин отцом был, но кто-то из родных или знакомых, или друзей… или вовсе из гостей привезла горничная ребенка, а барыня её пожалела. Могла и крестною стать или ещё как. Главное, что воспитание у этой девицы наличествовало. Манеры были, речь и повадки… если её приняли за благородную.[4]
— Но если мать крестьянка, а отец благородный, то он мог бы оказаться менталистом, — основную мысль я ухватил.
— Именно.
— И дочь его унаследовала бы дар.
— Да. Пользоваться вряд ли умела… осознанно. Но вот неосознанно… сперва ей удалось занять место возле хозяйки. Убедить, чтобы учили и воспитывали. Потом — выжить при нападении…
— Очаровать Роземского настолько, что он позабыл и про долг, и про невесту. Что не побоялся пойти против семьи, — я ухватил мысль.
— Именно. Даже когда случился скандал с появлением хозяина, кто другой отступил бы. А он — нет. Возможно, конечно, это и вправду была большая любовь.
— Или большое внушение, — сказал я. — Во всяком случае, это объяснило бы… итак, девушка была с даром, но пользовалась им неосознанно. Или осознанно, но осторожно. И дар она передала детям.
— Вот-вот, — подтвердил Метелька. — Наши тоже верили, что те дети, в мать, с ведьминым даром уродились.
— А из детей был сын… тот самый Роземский…
— И девочки, — память услужливо подсказала нужное. — Две девочки, которых родственники пристроили куда-то в пансионат. А сам Роземский стал целителем. И у него появился сын Евгений, а у того уже открылся дар.
— Но могло статься, что не только у него, — подхватил Орлов.
— Что стало с девочками? — спросил я и понял, что никто этим вопросом особо не задавался. Вот же… — Если допустить, что Евгений Васильевич родня Роземским, он может быть сыном кого-то из сестер Роземского-старшего. Допустим, у него тоже открылся дар…
— А не староват ли он? Он тогда должен быть по возрасту как твой отец. Если не моложе, — высказался Шувалов. — А ему вон… сколько ему?
— Понятия не имею, — откликнулся Демидов. — Я как-то не задумывался…
— И я! — Орлов кивнул головой. — Но выглядит он старым. И если тут тридцать лет, то…
— Не спешим с выводами, — я тайком почесал руку, на которой зудело эхо печати. — Во-первых, в упор не помню, были эти сестры старшими или младшими. Во-вторых, и Евгений Васильевич мог себе лет накинуть. Для солидности, по какой другой причине… мог чисто номинально. Прикидывается ж он больным, хотя как по мне вполне себе здоровый. Так почему не внушить, что он старый. В-третьих… это может быть вообще не настоящий Евгений Васильевич. Тот, который двадцать лет проработал.
— Подменили? — Шувалов задумался. — Это не так просто. Его хорошо знали…
— Кто? Коллеги? Уехать на пару недель. Потом заболеть вроде как… и списать все перемены на болезнь. Небось, с коллегами он по вечерам чаи не распивал и в одну постель не ложился.
— А своей семьи нет, — кивнул Орлов. — Для менталиста же убедить кого-то, что все в порядке, возможно.
— Именно. Ну а в-четвертых, у той барышни-крестьянки вполне могла и другая родня иметься. Да и вообще… с этой историей, чувствую, не все так однозначно. Всех убили, а ее недоубили, спаслась чудом, память потеряла и прочее… нашла аристократа, который её полюбил и увёз в дальние дали. Может, и не было никакого чуда, может, она так просто статус сменить пыталась или еще чего.
— Операция была, — возразил Орлов. — На голове. Помнишь?
— Ладно… что-то пошло не по плану. Дело в другом. Гадать мы можем до посинения, но теории — это теории. А факт пока один. Евгений Васильевич менталист, который как-то с Роземскими связан. И весьма тесно… Хотя, если подмена, то он вполне может оказаться и тем самым Роземским, — я выдохнул и подумал, что правду знает лишь он, но вопросы задавать рано. — Завтра вон Женечка появится. Не уверен, что Евдокия его в школу протащит, но…
— И мы будем наблюдать? — с надеждой спросил Орлов. И я кивнул:
— Всенепременно…
Наблюдали не мы, а я, глазами Призрака.
Полдень.
И Евгений в несколько мятом костюме, который одинаково подошел бы и студенту, и чиновнику средней руку и в целом человеку уже взрослому, солидному, но еще не настолько состоятельному, чтобы заказывать костюмы по фигуре.
Белая роза в руке.
И настороженная Евдокия, которая розу, пусть не сразу, но принимает.
Разговор…
Не клеился у них разговор. Хотя Евгений старался. Вился вокруг, что-то говорил, такое вот, многословное по форме, но пустое по сути. И силой напоследок плеснул, пообещав вернуться. А Евдокия радостно улыбнулась, заверив, что всенепременно будет ждать его. И когда он отошел, стояла, глядела в след, сжимая белую розу. И сжимала крепко. А когда Евгений обернулся, резко опустила взгляд, запунцовела, как юная девушка.
Только губы шевельнулись:
— Савелий, — Призрак поймал слово. — Не делайте вид, что вас здесь нет. Я хочу с вами поговорить.
Я не то, чтобы горел желанием.
— Найдите повод заглянуть в кабинет целителя. Только сами. По своей инициативе.
Сказала, развернулась и ушла. Хотел бы сказать, что гордо чеканя шаг, но нет. Просто ушла.
— Метелька, — дернул я приятеля, который, высунув язык изо рта, пытался одолеть задачу о хитром купце, что из экономии решил подмешивать в дорогой чай дешевый в пропорциях один к трем, и о том, какую выгоду он будет иметь при таком подходе с каждого проданного пуда смеси. — Мне надо заболеть… или тебе. В общем, надо к целителю попасть.
— Да не вопрос, — Метелька сунул карандаш в рот и пожевал. — Тьфу, гадость какая… приходил, да?
— Да. И Евдокия, кажется, что-то такое почувствовала. В общем, она сама позвала, но… надо придумать.
— Так придумаем…
И придумал. Вот с фантазией у него явно дела обстояли лучше, чем с купцами и арифметикой.
— Ой, мамочки родныя! — тонкий визгливый голос Метельки взорвал тишину. И учитель математики, резко обернувшись, выронил от нервов мел. — Ой, болит! Ой, мамочки… болит!
Он поднялся, согнувшись пополам, прижимая руки к животу.
— Ой, помру… точно помру, господин учитель!
— Прекратите!
— Ай, болит…- заскулил Метелька. — Прям перед глазами темно все… душа моя отходит! Маменька моя, покойница, так и говаривала… как придет твой смертный час, так почуешь ты слабость великую во всех членах сразу…
— Господин учитель, — Елизар подскочил к Метельке и взял его за руки. — Ему и вправду плохо!
Полыхнула зеленью сила.
— У него острая интоксикация! Ему нужно к целителю!
— Ты же целитель, — учитель явно не страдал избытком доверчивости.
— Извините, но я еще не имею права оказывать помощь в случаях, настолько сложных!
— Ай, боже мой… — Метелька рухнул на пол.
А я ощутил, как живот изнутри распирает…
— Ох…
— Ой, мама моя… — заныл Серега, тоже поднимаясь. — Болит…
— И мне…
— Я сейчас помру…
Учитель растерянно озирался, кажется, не понимая, что случилось, а, главное, что ему в этой ситуации делать.
— Это отравление! — Елизар крутанулся. — Наверное, в столовой что-то с продуктами…
— Точно! — прохрипел Метелька. — То-то чесноку в борщ сыпанули… чтоб мясо протухлое скрыть… я… помру… Савелий, помолись за меня…
— А ты за меня, — просипел я, чувствуя, что ещё немного и не сдержусь, сыграю всем организмом. Будет, может, не слишком красиво, но точно убедительно.
Я сглотнул вязкую слюну и рукой зажал рот.
— Хватит! — рявкнул учитель и, оглядевшись, велел. — Так… Елизар, ты беги за целителем.
И снова скривился. Кажется, факт, что целитель у нас женщина, его не радовал.
Евдокия Путятична явилась так быстро, что я небеспричинно заподозрил ее в соучастии.
— Так… — она присела рядом с постанывавшим Серегой. — Это… пищевое отравление. Ничего серьезного, но…
Серега икнул.
А потом пустил газы, и превонючие.
— П-простите, — сказал он, густо покраснев. — Я…
— Брожение в кишечнике. Молодым людям надо оставаться в постели, и желательно, поближе к уборной… я сейчас…
Она переходила от одного ученика к другому, касаясь головы.
— И покой. Я настоятельно рекомендую покой.
Надо мной Евдокия Путятична тоже склонилась.
— А здесь сложнее… Этих двоих я забираю к себе. Нужно будет понаблюдать.
Поверят?
— Сав, а ты идти сможешь? — Елизар влез под руку. — Давай, тут недалеко…
— Ох, мамочки… — продолжал стонать Метелька, хотя шел, пусть и согнувшись, но весьма себе бодро. — Ох, родненькие мои… ох, точно помру и никто-то…
Я стиснул зубы.
Твою же ж… оно и вправду натурально вышло. Даже чересчур.
[1] Вполне реальные мемуары
[2] Гроб, на трасянке.
[3] К сожалению, такое случалось часто. Один из ярких примеров — Иван Михайлович Кабештов (1827 — не позднее 1918), незаконнорожденный сын саратовского дворянина и крепостной крестьянки — известный во второй половине XIX и начале XX в. на юге России хозяйственный деятель, почетный член Общества сельского хозяйства Южной России, популяризатор практических знаний по сельскому хозяйству и животноводству. До его шестилетнего возраста он рос как дворянин, однако после смены управляющего отец уехал, просто бросив сына с матерью. А поскольку та была крепостной, то ей и Ивану очень быстро напомнили, кто они и где их место. Следующие 20 лет жизни Кабештов провел как крепостной. Его мемуары весьма познавательны.
[4] Тоже явление нередкое. Часто хорошеньких девочек специально учили и манерам, и этикету.