Глава 40

Глава 40

Голова неизвестного, убившего градоначальника была подвергнута опыту нового консервирования. Опыт вполне удался, и целиком сохранившаяся голова будет на днях выставлена для обозрения публики, в целях опознания неизвестного.

Вести

— Чтоб… — голос Орлова звучит сипло. — Это… это что такое?

— Конец света, похоже, — сказал Демидов, но как-то очень спокойно. — Мне бабка рассказывала. Небеса разверзнутся и твари божьи выйдут к людям…

Глухой рык божьих тварей заставил людей очнуться.

Вскочить.

И крылья за Светочкиной спиной развернулись во всю ширь. И сама она поплыла, меняясь… А следом задрожала граница мира.

— Есть свет! И есть тьма! Да наступит судный день! — воскликнул кто-то истеричненько, а потом я всё-таки ощутил острый запах крови. И обернулся ровно затем, чтобы увидеть, как стоит, покачиваясь, парень, который только что выступал. И держится за живот, и видно, как этот живот ходит ходуном. — Мир… сгинет в геенне огненной и… воздастся грешникам!

Договорить он не успел, потому что живот всё-таки треснул, выпуская пучок щупалец. Брызнули капли крови, яркие, брусничные, чтобы повиснуть в воздухе. А потом истаяли, преображенные силой неизвестного заклятья. Щупальца задрожали и потянулись выше, разворачиваясь, закручиваясь воронкой свежего прорыва.

— Вот… ироды, — произнес Георгий Константинович, широко крестясь. — Ишь, чего задумали…

Я бы сам хотел понять, что задумали.

— Стена! — голос Государя звенел. — Нельзя позволить силам соединиться! Давай!

И свет его, пусть направленный на Светочку, заставила поморщиться.

А! Кажется, понял.

— Димка, блокируем темного! — я вскочил и рванул Шувалова, который, кажется, слегка оторопел. — Вы… Никит, Яр! Вы куда-нибудь… давайте.

Ангела тоже, выходит, можно поймать под колпак. Ну или в сияющую, переливающуюся всеми оттенками радуги сферу. Рядом с Государем встал младший брат его.

Ангелы умеют кричать.

Или… нет, не крик — песня.

Тонкая, как струна, протянутая в мозгу, вибрирующая и превращающая этой вибрацией мозг в паштет. И захотелось зажать уши руками.

Я стоял.

Я выпустил силу и сжал в руке треклятую пирамидку, которая на буйство силы никак не отреагировала. Не получилось?

У отца?

У Тимохи?

А и плевать. Я держал щит, пытаясь отсечь темную силу от светлой.

Что будет?

Не знаю.

Чую, что ничего хорошего. Как там в физике? Материя, антиматерия… задница, короче.

Шувалов рядом. Его сила сплетается с моей. Чужая, но в то же время родственная. И обе они, соединяясь, создают нечто третье, более плотное.

У Государя сфера, конечно, покруче и поярче, но нам не понтоваться, нам эту тварь ограничить, чем бы она ни была. И получается. Щупальца мечутся, никому не причиняя вреда. Мы ощущаем, как бьют они о сферу изнутри, но и только. Держим.

Пока, во всяком случае, держим.

— Яр, Никит… выводите…

— Отставить, молодые люди, — Георгий Константинович выпрямился. — Слушаться. Выполнять. Вы двое…

Интересно, а простые люди в гимназии есть?

Ну, такие, которые не заговорщики, не менталисты и не служащие Тайной канцелярии? Обычные там учителя. Но это я так… ворчу себе и ворчу.

— Вливаем силу в меня, а я уже передаю.

— Я…

— Не спорьте, Савелий. Дар у меня такой. Я любую энергию преобразую в нейтральную.

— Так может…

Воронка разрыва пульсировала, выплескивая темную энергию, которая пыталась расползтись, но наша сфера пока держала.

— Нет, здесь слишком высока концентрация, да и… не время экспериментировать. Савелий, Дмитрий, постарайтесь продержаться и не допустить расширения разрыва. И держитесь.

Хороший совет, однако.

Ангельский голос дотянулся, казалось, до небес. И откликаясь на него разлетелся вдребезги стакан на столе. Первый.

Второй.

Кажется, графин… захрустела палуба под ногами. А пирамидка в руке оставалась холодной. Неужели, ещё не время? Тут сейчас цеппелин несчастный пополам разорвет, а все ещё не время.

Или…

Светочка или то, чем она стала, приподнялась над полом и раскинула руки. Голова её запрокинулась, а кончики крыльев упёрлись в края сферы.

Мы же с Димкой продолжали держать свою.

И не сказать, чтобы это было тяжело. Напротив, тварь внутри человека, тронув границы, тотчас утянула щупальца в дыру. А дыра стала сжиматься, точно сама желая схлопнуться, чтобы не видеть окружающего её бардака.

И где-то я её понимал.

Ну в самом же деле бардак!

Зато рядом с Государем встал его братец… ага, и обе Великие княгини. И этот, который дядюшка с постным лицом. И Патриарх с монашком. В общем, единым семейным фронтом против ангельских тварей выступили. Прям хоть портрет семейный пиши. И ведь получается же…

Давят.

Твари рычат, но наружу не выходят.

Сфера света пульсирует, и, пусть медленно, однако сжимается. Постепенно рык затихает, а песня переходит в крик. И тот снова звенит, выворачивая мозги нормальным людям. В ухе что-то хлопает и, кажется, рвется. Во всяком случае теперь звенит с одной стороны. Димка вот тоже ухо рукой зажимает, из-под которой кровь льется.

А потом…

Сфера света мигнула.

И ещё раз.

И вспыхивают перья, ангел же захлебывается криком, а потом вовсе, будто разом лишившись сил, падает. От падения этого вздрагивает палуба, а крылья вдруг рассыпаются огненными перьями, вихрь которых втягивается в купол света. И тот, вспыхнув снова, истаивает, оставив пустоту. А следом я чувствую, как поддается нашему нажиму тьма, откатываясь… зависает, словно колеблется.

Хлопок.

Треск. И прорыв тьмы закрывается сам собою. Причем так, словно изнутри кто-то дернул. Неправильно, в общем.

И тело исчезает, того мальчишки. Я не специалист, но, кажется, тело должно бы остаться здесь, на нашей стороне. А его нет. И свет ушёл?

Ушёл.

Свет ушёл, а вот Светочка нет. Она лежит, свернувшись клубочком… дышит? Не понять, но…

Чтоб… мы победили? Всё? А почему у меня такое чувство, что задница только начинается?

На стул я рухнул, потому что силы вдруг закончились. И сидел. Тупо вот сидел, глядел на покореженный пол, на рисунки эти, разлетевшиеся… на остатки перьев.

На Светочку.

Или… это уже не она? Жива. Надо бы встать. Подойти. Посмотреть. Но я сижу. Пялюсь почему-то и сижу. И это вот длится, длится.

А потом вдруг раздается смех, такой вот напрочь истеричный. Он вспыхивает, бьет по нервам и стихает, сменяясь всхлипами. Всхлипы тонут в аплодисментах. Дружные такие, будто только что состоялась не попытка угробить всех, а… и поздравления слышу, тем, целым ухом. Призрак ворчит, подбирая остатки тёмной силы. И я поднимаю голову.

— Дим, ты как?

— Не могу сказать, что хорошо, но не могу сказать, что плохо.

Аристократ, чтоб его.

— Ладно, раз говоришь, значит, жив… Георгий Константинович, а вы какое ведомство представляете?

— Ох, Савелий… вам лучше не знать. Как вы себя чувствуете?

Ага, значит, не жандармерия.

— Синод, что ли?

— Не задавайте вопросов, ответы на которые могут смутить вашу душу, — в меня плеснули силой, и Георгий Константинович повёл плечами. — И почему мне кажется, что это всё…

— Отвлекающий манёвр, — тихо произнес я и поднялся. — Слишком всё…

Явно?

Просто?

— Просто? — по вопросу Георгия Константиновича я понял, что говорю вслух. Это всё из-за ангельской песни, которая душу перевернула и мозги превратила в фарш. Вот и не понимаю, когда мыслю про себя, а когда вслух. — Отнюдь, юноша… превратить человека в тварь ангелоподобную очень и очень непросто…

За спиной продолжают хлопать и не нам — Государя поздравляют с победой. А Светочка лежит. И никто не решается подойти к ней. Словно и нет её… и это неправильно. Напрочь неправильно.

Некрасиво.

— А вы в них хорошо разбираетесь?

— Отчасти.

— Тогда, — я встал. — Может, проводите… туда… Светочка — она хорошая. По-настоящему хорошая… на неё я бы подумал в последнюю очередь.

А тот паренек, что тварь вобрал?

С ним что случилось?

Но Георгий Константинович ничего не сказал. Руку вот поднял, махнул кому-то, то ли, чтоб не мешали, то ли ещё по какой причине. Плевать.

Мы шли.

Раз шаг. И два. Почему-то, когда я встал, выяснилось, что идти сложно. Что колени не гнутся, мышцы деревянные, да и сами ноги тоже. Нет у меня нормальных ног. Есть две деревяшки, слева и справа. Вот на них и пытаюсь удержаться. Заодно и шоркаю.

Шорк-шорк.

Как старик.

В ухе одном тишина с пустотой. В другом звон такой, что самому охота палец сунуть и проткнуть треклятую перепонку, только лишь бы тихо стало. Но зубы сжимаю и шоркаю себе.

Шорк-шорк.

Туда, к центру… битое стекло блестит на полу. И на столах… и сквозь звон в ухе всё равно голоса доносятся. А вот крови нет. Ни тут, ни там… люди есть. Кажется, на нас смотрят.

Точно смотрят.

Но почему никто не рискует ни помешать, ни помочь. Ага, купол над ней сохранился. Держат. Боятся? Разумно. Я бы тоже боялся, что та тварь восстанет. С тварями никогда и ни в чём нельзя быть уверенными.

— Сав, обопрись, — Орлов сам ныряет под руку. — И ты давай, морда некромантская, цепляйся… ты мне ещё нужен.

— Зачем?

— А воронов делать? Я там по-всякому пробовал, в Смольный, но, похоже, без тебя никак… будут записочки носить. А если ты помрешь, то кто сделает?

Резонный вопрос. И вот зала вроде небольшая, мы всё шоркаем и шоркаем, но никак не дойдем до места, где Светочка стояла.

— Яр, держи его с другой стороны…

— Она ведь не сама… — чем ближе подходим, тем больше под ногами всякого хрустит. Но крови всё одно нет, а Светочка не шевелится… и купол светит ярко-ярко. За ним не разглядеть, что с нею.

Жива?

Над мёртвыми-то смысла нет держать. И почему-то от этого мне радостно.

— Сама, — Георгий Константинович по-прежнему держался сзади. — Увы, на такое преображение требуется добровольное согласие. Душа, принимая свет, меняется. Обычно перемены эти неспешны и поначалу не заметны людям… но одна из примет — чувствительность. Человек становится крайне восприимчив к несправедливости… правда, в норме он пытается её исправить. И каждый на свой лад.

— Она стала бы святой? — говорить тоже тяжело. Слова тянут силы, а их… не то чтобы нет. Есть, просто… тело на такое не рассчитано.

— Могла бы стать. Люди, чья душа чиста, редкость…

— Она не слишком умная была.

— Ум, Савелий, и душа — вещи разные. Как ни странно, но очень многие из святых далеко не гении. А есть и вовсе те, кого называют юродивыми.

— Она жива?

— Сейчас узнаем. Подойдем ближе.

Ага. Подойдем.

Шорк.

И снова шорк… и ещё… вот рисунок лежит, белый лист среди обгоревших перьев.

— Главное, что душа в процессе преображения подобна клинку. Чуть пережечь её болью, и станет хрупкой. Чуть недогреть теплом любви и…

Лист.

На полу.

— Сав? — между мной и листом, за который зацепился мой взгляд, появляется Татьяна. — Сав, ты… ты меня слышишь?

— Слышу. Тань, а ты могла бы поднять?..

Я указал на рисунок. Сам, чую, наклониться не смогу. Стою, покачиваюсь. Пытаюсь справиться с тишиной в одном ухе, с голосами в другом. Причем голоса эти воспринимаются, как нечто очень чуждое. Взгляды опять же ощущаю. Блин, чувствую, мы тут всё, что можно, нарушили. То, что по протоколу. А и плевать.

Татьяна вот тоже смотрит.

И в глазах её слёзы.

Но кивает. Наклоняется и берет рисунок. Чуть хмурится…

— Я его не помню, — говорит она, и голос тоже делается странным, таким… тягучим? И пальцы… и под пальцами этими будто пятно расползается.

Не будто.

Рисунок начинает тлеть и вспыхивает, осыпаясь пеплом.

— Сав?

— Хрень, да? — кажется, я говорю слишком громко, потому что Димка дергает за руку. И губами шевелит. Ну, шепчет он совершенно точно зря. Шептать мне сейчас бесполезно. А Татьяна наклоняется за следующим рисунком.

И ещё один.

— Давай я, — Орлов хватает и морщится, поспешно суёт мне в руки. — Гадость какая…

Лист.

Просто лист такой, кривоватый, точно наспех разрезанный. Рисунок обыкновенный. Я ничего в детских рисунках не понимаю, так что… палка-палка-огуречик или как там правильно? Деревце какое-то…

— Погодите, — Георгий Константинович подбирает ещё один лист. — Дмитрий, вы можете подержать?

— Д-да, — Шувалов наклоняется медленно-медленно, и я понимаю, что его мелко потрясывает. Но стоит пальцам коснуться листочка, и тот оборачивается прахом.

— Вы? — Георгий Константинович показывает на Демидова, и тот молча подбирает лист. И… кривится.

— Долго держать?

— Что чувствуете?

— Мерзость… редкостная… такое… как… в дохлую рыбу пальцы сунул.

Нет, образные у них сравнения.

— Савелий?

— Ничего такого. Но… неправильный он, — я смотрел, как очередной лист медленно осыпается прахом в моих руках.

— Татьяна Аристарховна?

— Знаете… — сестрица присела на пол у рисунка. Кажется, на нем был изображен кривоватый ангел. — Он действительно неправильный. Не по тому, что внутри. По форме. Краски… они яркие. И четкие. Линии тоже… очень уверенные. Видите?

Её палец завис, но не прикоснулся.

— Это не ребенок рисовал. Да, примитивно, но… слишком аккуратно. И по краю. Ни пятнышка, ни следа исправдений. Ни случайного отпечатка пальцев. Никаких иных следов. Это подделка под рисунок ребенка. И ещё вчера у Светы не было никаких рисунков!

Она посмотрела снизу вверх.

— И то, что она тут говорила… откуда это? Почему вдруг? Она ведь рассказывала о школе с таким восторгом. О том, что нужно распространить опыт, что… мы читали и правили с ней доклад. Я бы заметила… я бы… я бы увидела, если бы она задумала такое.

Георгий Константинович наклонился сам, медленно и с кряхтением.

Метелька сунулся было помочь, но был остановлен.

— Не стоит. Если я правильно понял… — в руках Георгия Константиновича лист не спешил рассыпаться, но вот краски потемнели, превращаясь… в общем, это стало выглядеть не рисунком, а листом бумаги, побитым плесенью. Георгий Константинович поднёс к носу, вдохнул и нахмурился. — Интересный яд… с кем вы вчера встречались?

— Ни с кем. Мы были у Шуваловых. Тимофей просил не выходить из дому. Даже за порог не выходить. И мы не выходили. Мы давно не виделись. Пили чай. Она раскладывала бумаги. Потом плакаты рисовали новые и правили… ни словом… ни жестом… я бы поняла, если бы она собиралась…

— Она не собиралась, — лист Георгий Константинович уронил, и тот упал на пол, чтобы развалиться на части. — Полагаю, ещё вчера она понятия не имела, что сотворит подобное.

А у меня спина зачесалась.

Стало быть, кто-то из сиятельных решил послушать, о чем же этаком, великомудром, мы тут беседуем и, что характерно, не спешим кого-то приглашать в наш тесный круг.

— Она не выходила?

— Нет, — Татьяна покачала головой. — Говорю же. Мы… засиделись допоздна. Сперва одно, потом другое… знаете, такие, обычные женские разговоры, которые… ну, не интересны мужчинам. Про помолвку. Кольцо…

Свадьбу, ага.

Свадьба ведь когда-нибудь да состоится. И потому хочется… что? Журналы посмотреть? А вообще здесь есть такие? Наверное, есть. Или просто модные. Обсудить список гостей, цветочки. Что там ещё обсуждают? Главное, охотно верю, что они об этом и говорили.

— И нет, никто к нам не приходил.

Тоже верю.

Шуваловы никого постороннего к дому не подпустили бы. Особенно теперь.

— Потом спать отправились. И утром она ещё шутила, что нехорошо это, невыспавшейся и перед Государем представать. Мы плакаты перепроверяли. И она чуть не расплакалась. На одном тушь недосохшая была и буква размазалась. Мы лезвием правили, чтобы аккуратно смотрелось. Зачем это, если она собиралась?

— В том и дело, что теперь я абсолютно уверен. Она не собиралась, — Георгий Константинович вытянул руку и, не оборачиваясь, произнес. — Дальше я сам… листы эти не трогайте. Оно, конечно, уже должно быть безопасно, но лучше не надо.

— Она жива?

— Сейчас и посмотрим… кто там? Убирай купол.

И брат Государя, который подошел близко, слишком, как по мне, близко, купол убрал.

Да уж, кем бы ни был Георгий Константинович… нет, а что он в школе-то делает? Он ведь не первый год преподает. Или у Орлова спросить? Тот точно знает. Но… не место и не время.

Купол погас.

Да и свет прибрался.

А брат Государя только часы поправил, модные, наручные. И взгляд на них бросил. Время… что не так со временем? Или это случайность? Привычка? У меня в том мире была похожая… или ждет чего-то?

Чего?

— Дышит, — сказал Георгий Константинович, и так прямо отпустило. — Жива…

— Я… — я хотел шагнуть.

— Не стоит, — брат Государя выставил руку, преграждая путь. — Поверьте, вы ей скорее навредите, чем поможете. После выброса очень обостренно воспринимается другая сила. Это может спровоцировать новый приступ. Сущность внутри вашей подруги не совсем разумна, а поскольку юная дева вряд ли отдавала себе отчет в том, что происходит, она не научилась сдерживать порывы этого создания.

— Сущность? — я сделал шаг назад и Татьяну за собой потянул. — Это… внутри? Как тень, да?

— Примерно, — на меня поглядели так, с интересом. — Это ведь логично, не так ли? Если есть тени тёмного мира, то почему бы…

Не существовать теням мира светлого?

Горние твари…

— На самом деле всё несколько сложнее. Ваши тени изначально более обособлены, отделены от человека, — брат Государя — имя его снова выскочило из головы — смотрел, как Георгий Константинович ощупывает Светочку. — У них, если можно выразиться, есть собственное «я», пусть и на животном уровне. Что и помогает держать границу, тогда как свет… тут, конечно, тоже не всё однозначно, но он более размыт. С одной стороны это помогает легче и глубже проникать в душу, с другой — душу меняет.

Хороший ликбез.

Не то чтобы я многое понял.

— Основная проблема в том, что свет влияет и на разум человека.

— И психику расшатывает, как я посмотрю, — не выдержал я и покосился. За такую наглость и по шее можно получить.

— Именно, — брат Государя снова посмотрел на часы. — Поэтому весьма важно, чтобы рядом оказался кто-то, кто сумеет помочь. Удержаться в рамках.

Георгий Константинович поднял Светлану на руки. А ведь никто не дернулся даже помочь или…

Я обернулся.

А между нами и гостями встала пятерка военных. Вот только форма без погон и без нашивок, и в целом-то… неправильная. Точно. Женщина. Здесь женщины в армии не служат. А эта стоит…

И она же первой шагнула.

Приняла тело.

— Что с ней будет? — спросил я, раз уж пока отвечают. — Она ведь не виновата…

— Безусловно. Безумца нельзя винить в том, что он безумен. Свет… поверьте, я лучше, чем кто-либо, понимаю, на что способен свет. А что будет… пока — жизнь в закрытом отдалённом от людей монастыре. Это не наказание. Это скорее возможность восстановиться в тишине. И найти язык с новой частью себя.

Это с той, которая пела и готова была натравить тварей?

— Научиться сдерживать её. Сосуществовать. А потом посмотрим…

Женщина нахмурилась.

А потом закричала:

— Врача!

И словно откликаясь на крик, тело Светочки дернулось, выгнулось судорогой. Губы приоткрылись, и из них вырвался протяжный вой.