Глава 41

Глава 41

Сербский национальный праздник день св. Саввы, Сербы отпраздновали вечеринкой в помещении Славянского общества. Было жарко, тесно и весело. Явилась почти вся сербская учащаяся молодежь, были и другие Славяне и много русских славянофилов.

Новое время

— А вот это плохо… плохо, очень плохо… — брат государя выставил руку, не позволяя нам приближаться. — Стоять. В этом состоянии она не способна отличить друзей от врагов. Полагаю, на то и был расчет. Прорывы и твари — естественные враги, и свет реагирует на них весьма определённым образом. А если бы силам позволили соприкоснуться…

Светочку опустили на пол.

Точнее Светочку на пол уронили. Она хрипела, металась, скребла руками. И женщина в форме навалилась сверху, прижимая Светочку к полу. Та же ёрзала, силясь вырваться из этих объятий. И норовила выползти, и скалилась, шипела…

— А это тоже не нормально?

— Абсолютно ненормально, — брат государя не собирался вмешиваться. — Обычно приступ, связанный с первичным прорывом светлой сущности обессиливает носителя, выматывает его до крайности. И это само по себе предохраняет от следующего приступа. Физических сил просто не остаётся.

А у Светочки они остались.

Свет пытался прорваться, вспыхивал белыми пятнами на коже, и гас, и снова вспыхивал. И тотчас развернулся купол.

— Её чем-то накачали, как мне кажется, — Великий князь поморщился. — Это… очень плохо.

— Насколько?

— Сущность в ней сильная. А вот разум, как я понял…

— Слабый, — буркнул я.

— Светлана — умный добрый человек. И напрасно ты так, Савелий. В ней есть воля. Она справится, я знаю, — Татьяна решительно шагнула к куполу. — Уберите!

Надо же, умеет моя сестрица говорить вот так, властно.

А главное, послушали же. Убрали. И вернули на место, когда она вошла.

— Она рискует, — братец государя наблюдал за происходящим с немалым интересом. И клянусь, глаза у него светились.

И… кажется, начинаю понимать, что там у них за ритуал.

Тени темные, тени светлые.

Мать моя, женщина, что за долбанутый мир мне остался⁈

— Света, — голос Татьяны зазвучал мягко. — Светушка, ты меня слышишь?

Светлана затихла. Только голова её дёрнулась и ноздри расширились.

— И помнишь? Ты ведь помнишь меня, хорошая моя? — движения Татьяны стали мягкими и плавными. Она опустилась рядом, так, чтобы Светочка могла её видеть. — Конечно. Ты не могла меня забыть.

— Т-семная, — этот голос был ни хрена не ангельским. — Ты… что ты… тут… темная.

— Темная. И что с того? Я ведь никого не обижала. Ты знаешь. Чуешь? — Татьяна стащила перчатку. — Свет… свет — это сила. Тьма — это сила. И кто-то хочет столкнуть две силы между собой. А это неправильно. Нехорошо.

— Злой… мир злой…

— А вот то, что она отвечает — это отличный знак, — произнес братец государя, причём с удивлением. — Это значит, что разум её не полностью подчинился свету. Сущность скорее эмоциями питается. Или даже не питается. Она к ним привязывается и воздействует. Потому и совладать с эмоциями непросто.

— Злой. Я знаю. Мою семью убили… не один раз. Первый, когда я была маленькой. Помнишь, я рассказывала? У нас был хороший дом. Большой. И людей в нем много. И я росла, как маленькая принцесса. Мои дядья катали меня на плечах, кузены дарили сладости и ленты, а с кузинами я играла. Мне заплетали косички, много-много…

Светочка смотрела, не мигая.

— И я сидела, терпела, пусть было тяжело. Но чего не сделаешь, чтобы стать красавицей… а нянюшке приходилось все это расплетать. И я обижалась. Она умерла, моя старая нянюшка. Там, со всеми… с дядьками, с кузенами и кузинами, с тетушкой, что учила меня рисовать. Их просто не стало.

— Злой. Мир злой.

— Я была тогда маленькой. И все думали, что я ничего-то не понимаю, не помню. Но я всё прекрасно понимала и помнила. Но научилась с этим жить. Это было непросто. И я не забыла их. Никого. Но мертвые мертвы, а я живая. Только потом нас убили снова. И я уже была взрослой. Светом… светом опалило руки…

— Покажи.

Татьяна протянула ладонь ближе, и Светочка дернулась, носом коснувшись пальцев. Уродливое, животное движение, но…

— Ты… видела… ты его видела…

— Не совсем. Ты же знаешь, его свет испепелил бы меня. Мой брат говорил с ним. Но…

— Видела. И живая.

Кажется, сущность озадачилась.

И задумалась.

— Мир злой, — встряхнувшись, вспомнила она. — Люди. Дети плачут. Дети умирают. Дети… я слышала их слёзы! Их боль! Она была там! Она требовала отмщения!

— В рисунках?

— Да.

— Их не дети рисовали. Кто-то другой. Кто-то, кто хотел, чтобы ты убивала… чтобы тебе было больно.

— Мне больно. И там тоже боль. Детская. Я… не глупая. Меня не обмануть.

И пауза

Ожидание. И взгляд не сказать, чтоб нормальный, скорее уж пограничный. Одно неловкое слово и она сорвется.

— Ты не глупая. Не знаю, кто эти рисунки сделал и как, но верю, что боль была настоящей. Она нужна настоящая, чтобы ты услышала и поверила. Откликнулась. А боль… боль — это тяжело. Когда я очнулась на болотах, мне было больно снаружи и изнутри. И потом тоже. Иногда я даже не понимала, где болело. Руки горели. И я ненавидела. Всех ненавидела. Тех, кто пришел в мой дом. И тех, кто меня спас… мертвым ведь не больно. Брата ненавидела. Братьев. Тимофея за то, что он дал себя изувечить и мне приходится возиться с ним, как с маленьким. А ведь помощь нужна была мне. Савелия просто… он чужак. Он появился и все стало плохо. Нет, я понимала, что он не виноват, что он просто ребенок, но… злость — это такая вещь. С ней сложно справиться. Ещё Михаил. Тоже жертва и… и всё равно я злилась. Он ведь принёс ту вещь, которая снова разрушила мой дом и мою жизнь.

Татьяна коснулась лица Светланы.

— И легче не становилась. Я варилась в этой боли и ненависти. Засыпала. И просыпалась. И снова, и снова. Причём я осознавала, насколько неправильно всё это, насколько… нехорошо. И держала лицо. Улыбалась. Заботилась через силу. А только злости становилось всё больше и больше. И на всех вокруг… я пыталась понять, чем я заслужила такое… не понимала. Злость разрывала изнутри. И тьма тоже. Моя сила грозила выплеснуться, уничтожить тех, кого я считала виноватыми.

— Как ты… справилась?

— Приняла.

— Что?

— То, что жизнь несправедлива. И что я ни в чем не виновата, что иногда случается то, что случается.

Её пальцы скользнули по волосам Светочки.

— Дети… умирают, — это прозвучало очень жалобно, почти слезливо.

— И это плохо, — кивнула Татьяна. — Я тоже их вижу. Каждый день. Детей, женщин, мужчин. Они приходят в госпиталь, когда собственные их силы полностью иссякают. Искалеченные, иссушенные работой, изъеденные чахоткой и нищетой… в надежде, когда надежды почти не осталось. А ещё к нам подбрасывают младенцев. Часто подбрасывают. Николай сказал, что это хорошо, что не в канаву, а к нам… что у таких детей будет шанс. Выжить или даже семью найти. И лучше пусть к нам, к госпиталю, чем… всякое бывает.

Её негромкий голос заполнял залу.

И кажется, сейчас Татьяну слушали все.

— И как ты… как ты это выносишь?

— С трудом. Иногда мне хочется убивать. Тех, кто доводит людей до скотского состояния.

— Не убиваешь?

— Смерть — это только смерть. Убей одного и появится другой… я могу помочь и помогаю, но и только.

— Убить всех?

Воздух над Светланой заклубился. Кажется, эта мысль очень ей понравилась.

— Очистить. От греха! Останутся…

— Младенцы? И они не выживут одни. Потому что безгрешных ведь нет. Ты видишь.

— Вижу, — сущность вздохнула и, повернувшись к женщине, сказала. — Пусти. У тебя глаза ледяные. И сердце закаменело. Я чувствую, что ты заперла в себе свет. Боишься. Не справилась. Ему плохо внутри. А тебе плохо, что он внутри. Но пускай. Не буду трогать. Ты сама.

Её кожа ещё светилась изнутри, но уже равномерно, без вспышек.

— Убери руки. Не стану я убивать. Я поняла.

Я вот не очень.

Глаза Светочки закрылись. И открылись уже нормальными, человеческими.

Почти.

У людей всё-таки зрачок не вертикальный. И в целом-то.

— Отпусти её, — Георгий Константинович присел на корточки рядом. — Как тебя звать?

— Светлана… я помню своё имя. И помню, кто я есть. И понимаю, что произошло. Мне стыдно.

— Надо же… — снова произнес брат государя и презадумчиво. — Это… следует изучить. Вы не представляете, сколько потенциальный светоносных гибнет во время пробуждения именно потому, что оказываются неспособны удержать в себе силу. Разум далеко не всегда выигрывает при столкновении с эмоциями. Особенно, когда эти эмоции питаются силой извне.

Не представляю и представлять не хочу.

— Ты, — взгляд Светочки впился в лицо женщины. — Ты боишься.

Ага.

Я вот тоже боюсь.

Когда из адекватного человека лезет этакая вот хрень, это по-настоящему страшно. И женщина, моргнув, отстранилась. Кажется, она вовсе готова была попятиться, но…

Встала, опершись на протянутую руку Георгий Константиновича. И он же позволил ей отступить за спину, а руку протянул уже Светочке. И та не стала отказываться. Поднялась.

Осмотрелась.

— Света, — Татьяна коснулась руки, привлекая внимание. — Свет, а ты помнишь…

— Я всё помню, — она повернулась к Татьяне. — Я всё прекрасно помню. Я бы хотела сказать, что осталась прежней, но это будет ложью. Я не осталась прежней, это невозможно, но и не настолько сильно изменилась, чтобы не помнить. Разум теперь наш. И тело тоже. И мы теперь одно. Спасибо.

Татьяна кивнула, явно не зная, что ответить. Впрочем, Светочка на неё больше не смотрела. Её взгляд скользил по лицам собравшихся.

— И мы понимаем, что произошло… теперь понимаем…

— А я вот нет, — буркнул Димка, который стоял рядом. — Я вот ничего не понимаю. И это бесит!

— Не только вас, юноша… — брат Его императорского Величества поправил манжеты. — Вы даже не представляете, насколько бесит, что мало того, что вас тянут участвовать в этом, с позволения сказать, балагане, так ещё и не в главной роли…

— Тогда, — голос Георгий Константиновича звучал непривычно. — Возможно, вы сочтете нужным пояснить?

А вот интересно, он тоже поддельный? Ну, как учитель и всё такое?

Или настоящий?

— Мастер в своём репертуаре… — проворчал великий князь.

— А он вообще кто? — решился я на вопрос.

Ну, раз у нас тут разговор такой, доверительный. И по душам. Когда ещё подобный случай выпадет.

— Мастер…

Ага, объяснил так объяснил. Нет, понимаю, что он отвечать вовсе не обязан, но мог бы сделать милость.

— Будущий настоятель одного… крайне закрытого монастыря.

— Того, где людей в жертвы приносят?

Вздох.

И взгляд такой долгий… заинтересованный взгляд. Да, молчание золото, и надо бы об этом помнить.

— Слухи, — поспешил уточнить я. — Ходят… разные и всякие.

— Что ж… не берусь судить о том, что происходит за закрытыми дверями, но Мастер на многое способен.

Охотно верю.

— В том числе помогает людям находить общий язык со второй, скажем так, сущностью. Ограничивать её и не сходить с ума.

— Очень полезное умение. А что он в школе делал-то?

И ведь не просто так сидел.

— Координировал расследование. Вы, Громовы, все такие любопытные?

— Не, — я мотнул головой. — Только я. Я вообще невоспитанный и на всю голову больной. Остальные нормальные…

— Ну да. Сунуться к сущности в момент прорыва, когда она фактически берет контроль и над сознанием, и над телом-сосудом — это очень нормально. Но что до вашего вопроса, то вы, сколь знаю, в курсе некоторых… сложностей, которые возникли в последнее время.

Это он про Философов?

Революционеров?

Или вообще о чём?

— Мастер приехал в Петербург года три тому. После исчезновения одного весьма перспективного… объекта, на которого весьма и весьма рассчитывали. Объект подошёл почти вплотную к прорыву, и потому находился под постоянным наблюдением. Однако наблюдатели исчезли вместе с ним, а спустя несколько дней было обнаружено тело одного из них. Чтоб вы знали, храмовники имеют… весьма серьезную подготовку.

Светочка танцующим шагом двинулась к людям.

И толпа попятилась.

Почти.

Государь остался на месте. И государыня, которая придвинулась ближе к мужу. Я буквально увидел, как его сила обняла жену теплым облаком.

Дядя.

Вдовствующая императрица…

— Люди… люди такие разные… непонятные… у вас внутри свет, но спрятан во плоти. И тьма там же. Как такое возможно? И то, и другое вместе и не спорят. Удивительно.

Что она такое?

Ладно, лучше не думать.

— Мастер надеялся решить проблему быстро, однако оказалось, что всё сложнее… много сложнее… что речь идет не об одном происшествии. Были и другие пропавшие. Да и кроме них хватало вопросов. Особенно в том, что касалось Синода. Участились случаи гибели дознавателей. Странные происшествия… исчезновения людей, которые не должны были бы исчезать. Добавьте участившиеся случаи срывов у дарников…

Вот…

Дураком себя чувствую, не иначе.

— Несколько случаев жертвоприношений…

— И гибель ангелов? — я поглядел не сверху вниз. — Они их вызывали… привлекали. Не знаю, как правильно. Они делали так, что эти твари появлялись и…

— И убивали их тоже. Да.

Ну да, я тут расследую-расследую, в одиночку, можно сказать, борюсь… а оказывается, что не только я. И не в одиночку. И вовсе…

— Ангельская кровь и перья?

Снова этот взгляд. Нет, палюсь, конечно, но хотелось бы, как это, в вопросах разобраться.

— И кровь, и перья… и то, и другое требует особых условий для хранения, иначе быстро теряет силу.

Да?

А… выходит, что та кровь, которая у меня, она как бы… как бы уже всё? Или нет?

— А в школе ваш Мастер что делал? — вопрос силы и крови оставляю в стороне, есть более актуальные.

— Работал.

Логично, что… чем ещё заниматься представителю самого закрытого ведомства, кроме как не школьной работой. Тетради там, сочинения или доклады… это ж важно, не? Дети — наше будущее и всё такое.

Светочка застыла перед патриархом.

— Нехорошо, — сказала она, глядя ему в глаза. — Столько света, а весь сгнил…