Глава 49
Глава 49
Подвал.
Там, наверху, остался особняк.
И сад, и терн, и великие князья с военными и свитой.
А мы вот спускаемся.
Лестница припорошена пылью. И зал… такой, каким я его увидел когда-то. Руны. Рисунок. Каменный алтарь. Целехонький… все целое, ровно такое, каким должно быть.
— Там отец не только записи оставил, — Тимоха касается алтаря нежно. А я протягиваю ему клинок. — Там… предметы.
— Вроде книги Шуваловых? — уточняю я, хотя и без того понятно, какие именно предметы.
— Да.
— Значит, он их забрал? Забирал?
Как правильно?
— Не он. Роземский. Скуратовы. Они выбирали те рода, которые сами ослабли. Которые потеряли связь с той стороной, — Тимоха положил клинок на ладонь и погладил нежно. — Но темные артефакты для них самих были опасны. Вот и передавали отцу. Сперва для изучения, потом уже и для создания других артефактов. Сила ведь в них сохранялась. Книгу Шуваловых, к слову, он сам нашел, на той стороне. Шувалов, когда умирал, понял, что её надо спрятать… и спрятал.
— Как?
— Пролил много крови, устроил прорыв, а потом и закинул… а отец нашёл. Но тогда он ещё думал, что Роземский — друг. Мы долго говорили. Он знал, что время уходит, поэтому вот… кстати, попросил прощения.
— За ту выходку с фабрикой? То есть, это он тебя туда затащил?
Я осматривался.
Почему-то казалось, что произошедшее в доме должно было оставить особый отпечаток на алтаре. И в комнате. И прорыв ведь запечатали. Силой Светозарного. И это должно было бы сказаться.
Но силы я не чувствую.
Никакой.
— Да. Он передал письмо. Приглашение. Я откликнулся. Пошёл. Отыскал артефакт. И активировал его. Но что-то было неправильное в расчетах или… не знаю. Не получилось.
Ну да. Не получилось. И Тимоха едва не погиб. И погиб бы, если бы… в общем, злости никакой не хватает. Но это у меня. Сам Тимоха, подозреваю, давно простил и отпустил, и вообще, ведь сейчас все хорошо, так?
— Здесь пусто, — я тоже алтарь потрогал.
Камень как камень.
— Да, — сказал Тимоха просто. — Так и надо… насколько я понял, для перехода нужна сила. Очень и очень много сил. Пробой вытягивает её отовсюду. В первую очередь извне. То есть отец объяснял, что-то связанное с пространством, с точкой, с нахождением. Не уверен, что правильно понял, но на самом деле перемещаются не люди, а мир вокруг. И для движения мира в первую очередь он берет энергию именно мира. А уже потом, после закрытия воронки, люди оказываются в среде, которая лишена собственных сил, и в итоге как с двумя растворами, один из которых соленый, другой нет.
— И сами теряют силу.
— Мир заполняет ею образовавшуюся пустоту. Но при этом естественная урожденная защита не позволяет миру выпить человека полностью. Ну… как-то так.
— Ты только больше никому не говори, — пальцы гладили шершавую поверхность алтаря.
— Почему?
— Ты этого Федора Афанасьевича видел? Если он заподозрит, что у тебя хоть что-то есть… он менталиста приволочет, чтоб тебе мозги вывернул, чтоб точно все вытащить. И два раза повторит, а то вдруг ненароком что-то важное упустилось.
Ибо взгляд у него знакомый.
Фанатичный такой взгляд.
Тимоха хмыкнул. Скептически, но…
— Тим, я серьезно, — я посмотрел на брата. — Надо эту тему закрывать. Раз и навсегда. И верю, что он неплохой человек, но… такие краев не видят. Не понимают.
И потому очень легко переступают ту границу, после которой человек перестает быть человеком. Ладно, не та эта тема, которую сейчас обсуждать хочется. И я возвращаюсь к основной.
— То есть папенька наш поставил маяк здесь, чтобы силу высосали отсюда… а если бы не здесь? Если бы… если бы цеппелин отчалил из города? И… куда?
— Он бы выпил всё из окружающего пространства…
— Поместья Скуратовых?
— Да.
А Роземскому на Скуратовых было плевать. Ему и перемещение это было не особо нужно, само по себе. Ему нужно было лишить Романова силы, сделать их уязвимыми.
— А если бы цеппелин остался в Петербурге?
— Чем больше разрыв, тем больше нужно энергии.
Твою же ж…
Ладно, хорошо, что у нас тут или хэппи энд, или почти вот.
Только с алтарем не понятно, что делать. Хотя это мне не понятно. Тимоха просто рассек руку, и красная густая кровь полилась на камень. А он впитал. И…
— Отец считал, что оставшейся здесь энергии хватит с избытком. И что прорыв выпьет всю, и света, и тьмы. Для него нет разницы.
— И поместье очистится.
— А печати, лишенные силы, рассыплются, — Тимоха прижал руку к алтарю. — Старый проход был закрыт, но…
Камень ответил неровной нервной пульсацией.
— Это не помешает создать новый? — тихо спросил я. И Тимоха протянул клинок. А я взял.
Не руки, а позорище… надо будет спросить, выводятся ли такие шрамы. Но больно не было. И страшно. Или я отучился бояться, или…
Этот переход был мягким.
Раз и…
Серая трава привычно гнется к земле. Развалины колонн. И чаша… Тьма срывается в бег, а потом, расправив крылья-ласты взмывает в поднебесье. И Призрак, оттолкнувшись, пробует взлететь за ней, но крылья его слишком малы.
Буча же скользит в траве. Трава здесь высокая, но гребень змеиного тела скользит над ней. Только он и выдает, что движение, что присутствие.
— Идем, покажу кое-что… я тебя раньше привести хотел, но то ты слабый, то я болею, — Тимоха шел и явно знал, куда.
— Тим, а… это ж не очень полезно. Перемещение? Там… металл развалился, и одежда. И в принципе… последствия будут?
— Будут, — он присел и погладил траву. — Но не такие уж неотвратимые. Насколько я понял, отец очень много и серьезно работал над вопросом переходов. И последняя его формула… скажем так, негативные последствия он убрал настолько, насколько вообще возможно.
Утешает слабо.
Насколько это возможно? Я вот как раз понял, что жить хочу. Нормально. Желательно, долго и по возможности счастливо. Впрочем, тут уже от меня зависит.
— Он сказал, что принципиальное отличие в том, что люди — живые. И разумные. И у них эта… матрица. Забыл, как он её… душа, в общем.
Ну да.
Бессмертная. И неспокойная.
— По-моему, он придумал термин, чтобы не признавать существования души, — Тимоха вдохнул сырой воздух. — Знаешь… я всё не могу из головы выкинуть, что было бы, не встреть он Роземского? Отучился бы в Петербурге. Дружил бы с Воротынцевым. Возможно, и наши семьи…
— Тим, не надо, — попросил я тихо.
— Почему?
— Потому что… во-первых, это будет твоя фантазия и только. Придумать можно, что угодно. И ведь лучше всего сочиняется, что он хороший. Что матушку твою любил бы, что работал бы во благо рода. Возможно, и вправду работал бы… про любовь не скажу, как по мне, он кроме себя и науки никого не любил.
Тимоха хмыкнул.
Он шел туда, к колоннам, к роднику, который, правда, пересох. И обидно. Водица пригодилась бы.
— Во-вторых… ну нельзя всю вину перекладывать на Роземского. Да, он влиял. И на мозги, и на эмоции… и без влияния умел подобраться. Но вот почему-то Илье Воротынцеву удалось остаться человеком, как я понимаю. А папенька во все это дерьмо влез с охотой, прям как свинья в лужу грязи. Так что, боюсь, не будь Роземского, он бы другую лужу нашёл. Может, не такую глубокую, но всё одно…
Старые колонны.
Трещины.
И касаться страшно, чтобы не рассыпалось оно.
— Так что, боюсь, с Роземским или нет, но большой счастливой семьи не вышло бы. Даже больше… — я потрогал одну. Шершавый камень, вылизанный местными ветрами. — Вам повезло, что он ушел.
— И об этом я думал. Эксперименты я помню. И помню, как плохо от них становилось, — Тимоха потер грудь. — И Тане тоже… дед не вмешивался. Никто не вмешивался. Так что… боюсь, ты прав.
Вот только эта правота не особо радует.
— И не отправься они на Север, не было бы Мишки…
— Он в Петербурге?
— Да, его Карп Евстратович оставил помогать. Но что там и как… надо связь восстанавливать. Всё надо восстанавливать.
Тимоха тяжко вздохнул, явно, пытаясь представить, во что оно обойдется. И ладно, дом, но там же и другое имущество было, которое наверняка нашло себе новых хозяев. А те возвращению Громовых не обрадуются.
— Восстановим, — сказал я, озираясь. Что-то долго нет той, ради кого это всё. — Там же из лаборатории многое продать можно… камушки и прочее. И на охоту сходить… и вообще, думаю, всё станет иначе.
— На всё я бы не рассчитывал, но многое изменится, — согласился Тимоха и, повернувшись, отвесил поклон до самой земли. — Доброго дня, матушка Мора.
— Так уж и матушка? — она выступила из тени.
И в обличье девочки лет пяти. Такой вот, очаровательной, с белым личиком, со светлыми волосиками, которые завиваются. Только вот глаза не вяжутся с обликом. Черные, что провалы. И от взгляда дрожь пробирает.
— Доброго, — я тоже поклонился, низко и искренне. — Рад встрече. Наверное. Я…
Взмах.
И папенька встаёт перед нами. Как живой.
— Думаю, вам будет о чём поговорить, — Мора подошла к моему братцу и взяла его за руку. — Пойдем, погуляем… есть дело и к тебе, старший. А за него не бойся. Он тут, считай, как дома…
И рассмеялась.
Нет, смех у неё жутенький.
— Здравствуй, — говорю, когда мы с отцом остаемся наедине. Ну как… Мора с Тимохой где-то рядом, но где — не вижу.
— Здравствуй, — он оглядывается. — Здесь всё, почти как прежде… моя первая настоящая загадка. И первое удивление от того, что люди не видят ее. Не понимают и понимать не хотят.
Он сделал шаг и оказался рядом с колонной.
— Они имеют возможность заглянуть в другой мир и заглядывают, но только для того, чтобы вытащить пучок жухлой травы или вот тварь какую отловить. А сам мир им совершенно не интересен. А ведь он… другой.
И такая мечтательность в голосе.
— Другой, — согласился я. — Здесь когда-то была разумная жизнь. И скоро появится снова.
— Ты про тех человекоподобных тварей? Видел?
— Скелеты. И… да, как-то заметил.
— Они живут стаями. Сбиваются вместе, бродят по степи. Охотятся на тварей или те на них. Строят что-то вроде хижин или даже скорее гнезд. Крайне примитивные создания. И тем интересней, какое отношение они имеют к тем, кто создал этот город… тут ведь был настоящий город. И храм! И…
Он выдохнул, унимая восторг.
— А мой отец, мои братья воспринимали это, как данность. Когда же я заикнулся о необходимости опубликовать, поделиться открытием, то мне запретили. Это дела рода. Это… имущество рода. И плевать, что само это место переворачивает все наши представления о мире кромешном. Отец сделал выговор. Вообще пригрозил, что… не важно. Их не интересовала наука, не интересовало развитие… обычное тупое существование!
Надо же, даже теперь он пытается… что? Сделать виноватыми в своей никчемной жизни Громовых? Или оправдать себя?
— Они еще удивлялись, почему она выбрала меня…
— Мора?
— Да. Мы… мы встретились здесь. Я приходил снова и снова. Искал. Записывал. Делал замеры. И она заметила. Впервые кому-то стал интересен её мир не как ресурс, а как… как место, где она живет. Мы говорили. Много говорили. Порой не понимали друг друга, но все равно продолжали говорить. Её разум очень отличен от человеческого. Ты вряд ли это заметил, но в своих поступках она руководствуется иной логикой?
Не заметил. Как-то вот нет у меня желания постоянно беседовать с божеством.
— Именно. Она показала мне, насколько велик и удивителен этот мир. И да, я спрашивал её о том, что было прежде, но тут… — отец покачал головой. — Нам не удалось понять друг друга. Сказала лишь, что это в прошлом. Что не нужно это прошлое тревожить. Однако не мешала, когда я стал изучать. И даже показала пару-тройку интересных мест.
— Тех, где были записи?
— Да.
— А тетрадь Шуваловых? Как ты её нашёл?
— Мне казалось, что случайно, но… теперь я думаю, что она знала, что тетрадь там. В ней сила Моры, а я… я был далеко не так умен, как мне казалось. Зато теперь впервые за долгое время у меня ясная голова. Многое из того, что я сделал, сейчас я бы сделал иначе.
Но сделал бы.
— Включая опыты над людьми?
— Наука…
— Требует жертв?
— Именно.
— Знаешь, что в этой фразе странно?
— Что?
— Двусмысленная она. И кто-то жертвует ради науки собой, а кто-то — другими людьми. Которые как-то согласия стать жертвой не давали…
Ладно, Ворон и его подружка. У них согласия спрашивали, пусть и формально, но остальные…
— Да, с точки зрения человека твой взгляд верен и понятен, — отец заложил руки за спину.
Ну, спасибо.
— Однако сущности высшие руководствуются не эмоциями, но благом. Глобальной пользой для мира и общества. В том числе Мора. Она ведь не мешала моим изысканиям, наоборот, порой помогала. Подсказывала. Направляла. Я мог беспрепятственно находиться здесь, проводить отбор образцов, некоторые эксперименты… главное, чтобы это все не представляло потенциальной угрозы для ее мира.
Интересно, а чего он ждал? Что Мора погрозит пальцем и напомнит о морали с совестью? Даже мне понятно, что у них со Светозарным свои представления о том, что такое хорошо, а что такое плохо.
Но они и не люди.
Как и Тьма, и Призрак… от иных тварей не ждешь человеческого отношения. А вот когда перед тобой человек… только как донести это все до папеньки?
— Изначально мы использовали тех, кто не представлял собой ценности для общества. Пьяницы. Нищие. Проститутки…
— Изначально?
— На первых порах. Но затем пришли к выводу, что от качества исходного материала многое зависит. А этот материал не был лучшим. Наоборот. Больные, часто безнадежно, истощенные… они умирали быстрее, чем…
— Материал, — перебил я его. — Ты говоришь о людях!
Дерьмо.
Я, конечно, далек от того, что оценивать спасение мира в детских слезах, но и это… как-то даже для меня чересчур.
— Проще называть их материалом, — отмахнулся отец. — Оглянись! Людей много! И с каждым годом становится всё больше и больше! Они и без нас умирают сотнями и тысячами! Сотнями тысяч! Причем смерти эти бездарные, напрочь бессмысленные… да, человечество ничего от них не теряет, но и не приобретает.
Нет, ошибся Тимоха.
Не так уж Роземский и виноват. Похоже, крыша на почве сверхидей и собственной избранности у папеньки давно поехала. Сейчас на него никто не воздействует, а он прямо захлебывается от желания донести до меня гениальную мысль, что нужно пожертвовать малой частью человечества, чтобы осчастливить всех оставшихся. Или не осчастливить, но изучить. И главное, я даже не спорю.
Бесполезно.
Такие, как он, не поймут. Для него это… не знаю, как для слепого цвета, что ли? Как можно объяснить синий или красный? Так и тут. Отец просто не способен понять, что его материал — это в первую очередь люди. Я и сам долго в людях людей учился видеть. И до конца не уверен, что научился бы сам, без Савки. И что вот эти мои нынешние мысли — полностью мои.
Но я рад, что они есть.
— Именно способность возвыситься над моралью, которая по сути своей выполняет функцию регуляции общей человеческой массы, и отличает человека от сверхсущности…
— Хватит, — я перебил папеньку. — Слушай, если всё так, зачем ты вернулся? Сюда вот… в смысле, в поместье Громовых. Ты ведь умел уходить. Да, Скуратовы держали крепко, но… ты же как-то добрался до банка. Изнанкой, верно?
— Это очевидно, — кивок. И взгляд снисходительный.
— А как голым не остался? Одежда и прочее… и деньги? На аренду ячейки.
— Материал можно защитить. Кость громозавра вовсе не подвержена изменениям. Это древнее существо, которое некогда обитало на здешних равнинах. Я его нашел и описал. И назвал по праву первооткрывателя.
Всё-таки у ученых мозги иначе устроены.
— В моих заметках…
— И заметки ты перенес. Тоже изнанкой?
— Я работал в поместье после выброса. Я уже тогда обдумывал возможность ухода…
Побега. Только вслух папенька этого не произнесет.
— И убедившись, что терн сохранил исходные свойства, воспользовался открывшейся возможностью, чтобы переправить часть архива. Забрал в ящиках с инструментом, а опустевшие наполнил образцами. Скуратов мне и нести помогал. До границы.
А Василий Громов любит чувствовать себя самым умным. И мысль, что он обманул того вот Скуратова, приносит ему детскую радость.
— А дальше он не выдержал силы света, — сказал я.
— Именно. У меня, как я понял, выработалась некоторая невосприимчивость. Изнанка меняет… и Скуратов был вынужден оставить меня одного здесь. Так что… ничего сложного. Да, коробки он, как мне думается, пересчитал. Но…
Но Громова он сопровождал давно, поэтому и разленился, уверившись, что тот всецело во власти.
Ясно.
— С банком сложнее. Мне пришлось повозиться… если бы ты знал, до чего сложно изготовить маяк.
— Особенно, когда маг, который помогал делать стелу, умер.
— А при чём тут он? Стела… скажем так, пробой — это побочный эффект. Изначально она была создана для поглощения, концентрации и стабилизации силы. По сути тот же источник, — отец указал на пересохший родник. — Но силу дает очищенную и без склонности к распаду.
Ага…
— Я просто понял, что от меня решили избавиться и внёс кое-какие поправки. Маяк — это совершенно иное… по сути он создает разрыв в пространстве, но направленный…
— Два маяка — две дырки.
— И края их срастаются друг с другом, перемещая стационарный предмет из одной точки в другую, — отец кивнул. — Я описал процесс…
Не сомневаюсь.
Но мне интересны не его записи, хотя, подозреваю, за них Фёдор Афанасьевич душу продаст. И возможно, что не только свою. Именно это и пугает.
— Я пользовался изнанкой, но всякое перемещение воздействовало на мое тело. Сперва у меня получалось справляться с изменениями. Я нашел способы скидывать избыток чуждой энергии. А целительские амулеты позволяли восстанавливать повреждения. Возможно, если бы мой разум действовал так же ясно, как сейчас, я бы справился.
Очень сомневаюсь, но промолчу.
— Однако в какой-то момент внешнее воздействие стало почти невыносимым, а тело… тело начало рассыпаться. И у меня оставался небольшой выбор.
Помереть просто или с пользой для общества.
— И ты решил выбрать семью. Наконец-то…
— Я решил выбрать возможность. К сожалению, после переходя по изнанке, я утратил врожденное свойство Громовых… — отец сел возле колонны и скрестил ноги. — И вовсе связь с миром нави… я пребывал в раздумьях. Пойми, меня не страшила смерть. Я точно знал, что она не конечна, что энерго-информационная матрица…
— Душа.
— Пусть по-твоему. Она продолжает существовать вне человеческого тела и после того, как физическая составляющая рассыпается. Однако с большой долей вероятности моя… матрица…
А ведь и вправду избегает называть душу душой.
Интересно, с чего бы?
— Была повреждена. Это ставило под вопрос возможность её дальнейшего существования. Поэтому я и предпринял некоторые шаги.
— Принёс в жертву бывшего учителя?
— Ты про Бестюжина, что ли? Он никогда не был учителем. Считал себя очень умным, но на деле самодовольный дурак, как многие другие, называющие себя учеными, но не способные заглянуть дальше собственного носа. Но да, он изрядно замарался, поэтому я счел возможным использовать его в качестве связующей нити с… ней.
— И не только его.
Отец пожал плечами. Отрицать он не собирался:
— Чем больше жертв, тем больше шансов, что она услышит. И я снова оказался прав… она услышала.
Ну да, как в том анекдоте про заблудившегося туриста и медведя. Хотя…
Папенька не выглядит опечаленным. Скорее довольным и самодовольным.
— Я здесь. Я продолжаю своё существование. И вместе с ним — развитие, возможно когда-нибудь…
Он замолчал на полуслове. И исчез.
А я обернулся.
Дитя сидело на плече Тимохи, болтая босыми ножками. Если в глаза не заглядывать, то и вправду поверишь, что это и вправду ребенок.
Богом.
Отец не успел произнести это вслух, но ему и не надо. Я и так понял. Мы все тут поняли.