Глава 52

Эпилог

День выдался солнечный. Причем солнце припекало нещадно. Парадная же гимназическая форма хоть и смотрелась весьма солидно, но на такую жару рассчитана не была. И весьма скоро я ощутил, как по спине бегут ручейки пота. Рубашка моментально к этой спине прилипла, и возникло вполне естественное, пусть и напрочь несоответствующее моменту желание поскрестись.

С желанием я справился.

И даже выражение лица умудрился сохранить правильное: вдохновенное и восторженное одновременно, как и подобает выпускнику гимназии имени Карла Мая.

— Я сдохну, если он ещё минут пять проговорит, — проворчал рядом Его императорское Высочество, Алексей Александрович. Впрочем, сказано это было очень тихо, и взгляд императорской особы ни на секунду не оторвался от трибуны. На трибуне как раз выступал Викентий Станиславович, нынешний уж три года как директор школы.

Нет, человеком он был неплохим, но речи любил со страшною силой. А уж по такому случаю, когда конец учебного года.

И выпуск.

И не лишь бы какой, а Его императорского высочества, пусть и не наследника, но не последнего человека в империи. Исторический, можно сказать, момент. Как тут без речей?

И общество собралось самое что ни на есть подходящее.

Государыня императрица вон на стульчике восседает.

На соседнем — вдовствующая. Великие княгини при них. А вокруг цветник из свитских дам собрался. А дальше уж дружною толпой стоят прочие причастные и не очень, но решившие, что в этот солнечный день просто-таки обязаны почтить присутствием событие столь торжественное.

Ну родители прочих выпускников подтянулись, не без того. В общем, людно и весело.

— А у меня башка треснет, — сказал Метелька в никуда.

— С чего бы?

— От избытка мудрости.

— Столько лет её пихали, должна была бы уже и привыкнуть, — цесаревич переступил с ноги на ногу. — И приспособиться.

— Это как?

— Не знаю. Или мудрость утрястись и улечься. Или башка изнутри под давлением расшириться, — предположил Алешка.

Нет, так-то для венценосной особы он в целом парень отличный. Особенно теперь.

В школе он появился далеко не сразу.

Там вообще школу эту чудом не закрыли, потому как ни директора, ни учителей, даже Георгий Константинович вынужден был прямые обязанности исполнять, а не нас, бестолковых, уму-разуму учить. В итоге до конца года была не учёба, а невесть что.

Но выстояли.

А потом уже и учителя появились. И исполняющий директора, после уж полновесным директором ставший, и всё-то прочее, что по штату положено.

Ну и Алёшка, само собой.

Вообще… теперь как-то вспоминать забавно. Явился весь такой… с личным камердинером, с адъютантом, сопровождением из трех лиц. И всё это вот сопровождение с камердинером и адъютантом на третий день исчезло, потому что Викентий Станиславович, пусть и с виду и мягкий, но тут не отступил.

Или условия общие, или…

Мол, нарушает принципы школы, заветы создателя и вообще, если уж их высочество собрался на народ поглядеть не через дворцовую ограду, то пусть играет по общим правилам и в одной песочнице. Нет, всякое было… разное… так сказать, сошлись продукты разных эпох и систем воспитания, чтобы эту самую песочницу делить. Седины мы дражайшему Викентию Станиславовичу добавили изрядно. Но как-то оно устаканилось.

Утряслось.

И… стоим вот, делаем вид, что прямо каждое слово ловим. Незаменимый, к слову, навык. А главное, ловим. Если кто дернет, то оттарабаню прямо по писаному… но мрачный взгляд сестрицы, которая в первом ряду, прямо рядом с Великой княгиней Еленой Ивановной устроилась, даёт понять, что она-то не обманулась.

И Метелька под этим взглядом выпрямляется, правда, хватает ненадолго.

Танька только с виду грозная.

Как же, теперь не просто так, а целая статс-дама, что обязывает. Её тогда государыни в свиту пристроили да там и оставили.

Впрочем, не буду врать, что всё просто. Непросто.

Многим пришлось не по нраву такое вот возвышение невесть откуда возникшей девицы, которая, может, и Громова, но… репутация-то у рода не самая лучшая.

И прорывы.

И безумие. Всё припомнили. А сверху и исчезновение наше. Точнее Татьянино. С Тимохи или меня спросу нет, мы хоть заисчезаться можем. А вот ей — ни-ни.

Где она была?

Как жила? Версий появилось столько, одна другой гаже. Ладно, за эти годы слухи с большего облеглись, но завистников меньше не стало. Шипят, ворчат, сочиняют. А уж когда свадьба сестрицы состоялась, так многим прям припекло. Иные ядом аж захлебывались, некоторые прямо заявили, что брак этот чересчур уж поспешен.

Что человек, положения и перспектив Николая Степановича, может найти невесту и поприличней.

А эта…

Нашлись и те, кто в лицо высказались. А одна особа высокородная, но умом не отличающаяся, и вовсе при встрече отворачиваться начала демонстративно. И других кур подбила. Ещё петицию составили, чтоб, значит, Татьяну, которая самим своим присутствием порочит высокое звание фрейлины — тогда ещё она фрейлиной значилась — от двора отлучить, а лучше вовсе уж в монастырь отправить. Тогда как раз началось повальное, можно сказать, паломничество. Многие люди ощутили в себе острое желание покаяться в грехах и послужить высшим силам. А что к месту службы отправлялись из зала суда, так это детали.

В общем, ту петицию Великая княгиня в камин отправила и громко заявила, что, дескать, она с Татьяной общается с удовольствием и не чувствует, чтоб её моральному облику от этого общения ущерб приключался. А если для кого её двор не достаточно морален, то и не надо на него время тратить.

А там и Николя оскорбился.

И дед Одоецкой, возглавивший новое министерство, отхватившее у Гильдии немалый кусок полномочий и власти, его поддержал… и в общем, как-то кто-то даже и отбыл, пусть не в монастырь, но в мужнину усадьбу, за хозяйством следить.

Это повлияло сильнее слов.

Нет, как я понял завистников меньше не стало. Но шипение поутихло, да и в лицо больше никто не рисковал высказываться.

Одоецкой, кстати, досталось не меньше.

В историю с уходом в монастырь, само собой, не поверили. И в свете шептались про побег из дома, брак без благословения то ли с военным каким-то, то ли вовсе с лакеем. А он её, само собой, бросил в тяжелом положении.

И помолвка с Германом от шепотков не спасла.

Точнее, подозреваю, что без неё было бы хуже… а тут ещё и дед подкинул дровишек в костер всеобщего негодования со своей реформой. Мол, женщины с даром тоже могут учиться. И не на акушерку, что ещё готовы были принять, а на полноправного целителя.

Наравне, страшное дело, с мужчинами.

Что, коль дар позволяет, то и иных препятствий нет. А все эти разговоры про женскую слабость ума — это глупости и медицина этот факт не подтверждает. Гильдия, конечно, пыталась там что-то возражать, но не особо активно.

Она сама не лучшие времена переживала, потому как кто-то, опасаясь перемен, поспешил уехать за границу, благо, целителям везде рады. Кто-то угодил под следствие. Кто-то, пользуясь случаем, решил собственное положение изменить. И внутри началась грызня за перераспределение ресурсов.

Сейчас оно подуспокоилось.

Я бы сказал, что рынок перекроили. Гильдии отошли сильные и родовитые, которые на выпускников университета смотрели свысока, не особо доверяя их квалификации. А вот Министерству достались города да веси и миллионы населения, до сего момента с медициной почти незнакомого.

Нет, совру, если скажу, что в новом Министерстве все пошло гладко.

Там тоже хватило и споров, и конфликтов, и дележа бюджета, и нежелания иных Министерств сотрудничать. Была и ругань, и докладные на старика, где его обвиняли во всех смертных грехах сразу, и жалобы, и обиженные родители, дочери которых, вдохновившись примером Татьяны Одоецкой-Шуваловой вознамерились на курсы идти…

А уж сколько крови пролилось над планами по созданию единой системы медицинской помощи. И до сих пор льется, потому как дорогое это дело.

И не прибыльное.

И потому не хватает ни людей, ни ресурсов, ни… в общем, долгих лет старику, ибо никто другой этот воз из проблем и негодования, как общественного, так и думского, не вытянет. В обществе, что характерно, недовольны тем, что лечебниц пока мало и на всех не хватает, а в Думе — тем, что их слишком много и траты из бюджета таковы, что никакого бюджета и не хватит…

На фоне этих баталий как-то почти незаметно прошли и свадьбы. Сперва Одоецкой, которая стала Одоецкой-Шуваловой, а потом и сестрицы моей. Ввиду присутствия высоких гостей — Великая княгиня сочла необходимым поздравить Татьяну лично — всё прошло чинно до зубовного скрежета.

Венчание.

Торжественный обед с ещё более торжественными поздравлениями и подарками. От Государя вон фарфоровый сервиз принесли, в трех сундуках, а заодно новый чин Николаю и… Татьяне.

Ещё одна реформа, раз уж все пошло меняться. Подозреваю, что не обошлось без участия вдовствующей императрицы и действующей Государыни. Эти двое, чую, давненько сговорились и случая удобного не упустили. Главное, Дума настолько удивилась, что даже отказать не смогла.

Или не удивилась, а решила, что ну его.

Подумаешь, женщины получили право на чины? И что с того? Кто ж их, в здравом-то уме, женщинам раздавать станет? А нет, стали… и не дворцовые, а вполне те самые, которые в табелях ранговых, к которым и оклад положен, и пенсия, и прочее.

Перемены.

Ещё одна головная боль.

Общество менялось туго. Общество стонало и раскалывалась. Одна его часть жаждала движения, причём стремительного и обязательно к светлому будущему, что, в принципе логично, потому как кому надо двигаться к темному прошлому. Другая же закономерно опасалась, что все это движение добра не принесёт.

Что святыни попирают.

Порядки рушат.

И грядет не светлое будущее, а натуральный апокалипсис, а потому реформам противилась. Это если про народ. Снова появились кликуши, предсказатели и предсказания, знамения в виде кровавой луны и некая старуха, которая совершенно точно знала, что грядет конец света и всё-всё случившееся описала, а потом умерла, оставив наказ возвращаться к старине.

Это вырождалось в волнения разной степени интенсивности. Но следует заметить, что тут в дело вступила Церковь. Новый патриарх — а предсказания Михаила относительного его личности сбылись — порядки навёл довольно быстро. Расследования, начатые по вопросам расхищения сокровищ, были, конечно, закрыты, и не понять, чем закончились, но во все храмы страны отправили указ: сдерживать смуту.

А следом и разъяснения.

И речь государя о необходимости перемен, которую отпечатали отдельно и велели читать в церквях, на ярмарках, вешать на столбах и трактирах. А потом, сколь знаю, к этой речи напечатали ещё три листа разъяснений, чтоб никто слово Императора не посмел перевирать.

И в новом Вселенском соборе, который состоялся год спустя, Церковь приняла участие.

И в состав Думы представители вошли, как и были включены в ряд министерств, в частности, народного просвещения и Медицины, ибо ресурсы и возможности у храмов имелись, и грешно было ими не воспользоваться.

Правда, сторонники реформ опять начали возмущаться, что реформы не такие…

И после выборов прокатилась волна новых покушений. Без жертв тоже не обошлось, однако конкретно эта волна была куда слабее. Да и справились с ней быстро.

Оно и понятно.

После бунта многие головы полетели. И на эшафот отправились, и на каторгу, лишившись дворянского звания да всего имущества — покушения на сына Государь прощать не стал. И в целом-то состав высшего общества претерпел, можно сказать, существенные изменения.

Ну и революционерам досталось.

Но дело даже не в том, что арестовали их или посадили. Дело скорее в том, что после всего этого не нашлось желающих финансировать новую волну. А без золота революцию делать тяжко.

Плюс жандармерия более-менее нормально заработала.

Её тоже реформы вниманием не обошли, пусть оно и стоило немалых нервов Карпу Евстратовичу. Про несчастного князя, которого в Гагры точно не пустили, молчу.

Хотя…

Князь женился.

На той своей, ради которой, подозреваю, и согласился рискнуть. И поскольку венчал пару Патриарх, то, как понимаю, высочайшее благословение на этот брак было получено. Так что, думаю, до Гагр он тоже доберется.

Что ещё?

Мишка… Мишка на выпускной не явился. Опять, небось, в командировке… Карпу Евстратовичу Николя запретил разъезды, а вот Мишка молодой.

Ему можно.

И сильный.

И вообще пускай титул свой графский, за особые заслуги перед Отечеством данный, отрабатывает. И чин статского советника. Ну и… в нашем поместье он побывал.

На ту сторону заглянул.

И вышел задумчивый такой, но довольный. И с кожаным шнурочком, на котором висел зуб неведомого зверя. А от зуба так силой шибало, что Тьма только икнула.

— Печать? — спросил я.

А он молча поднял руку и на запястье руны вспыхнули. Мишка же усмехнулся, тронул руны пальцем и сказал:

— Складывается… мне предложили взять усадьбу Скуратовых и земли их. Там, конечно, болота, но… граница рядом. Дорогу вести собираются. Каналы обводные строить.

— А ты хочешь?

— Не знаю, есть ли в этом смысл. Я все равно в поместье сидеть не собираюсь. Да и не смогу при всём желании.

— Управляющего наймешь.

— Ну да… но там его восстанавливать надо. А это траты… и… честно, какой из меня глава рода?

— Пока никакой, — согласился я. — Но не всё же сразу. Бери, пока дают. По ходу дела разберешься. А если что, поможем… вон, Тимоха же справляется как-то.

Как-то.

Хорошее определение, потому что именно «как-то».

Поместье — это не только здание и земля, на котором оно стоит. Это в первую очередь люди. А людей не было. Громовых и после первого прорыва считали проклятыми, а уж второй окончательно добил репутацию. И желающих наняться в проклятый дом, в котором, если верить слухам, люди гибли едва ли не по расписанию каждые выходные, в округе не нашлось.

Ремонтную бригаду пришлось нанимать в Петербурге. И платить ей втрое против обычного.

И с прислугой так же, благо, в столице хватало тех, кто готов был рискнуть. Остальное тоже как-то худо-бедно налаживалось, но чего это стоило Тимофею, и думать не хочется. Ну и да, с судами я тоже угадал. Фабрики наши и земли оказались проданными и перепроданными по нескольку раз. Нынешние владельцы, само собой, возвращать собственность не желали, а приобретена она была по всем бумагам честно.

А искать тех, кто им продал и с них стребовать… ну, такое.

В общем, некоторые суды до сих пор тянулись. И тянутся будут не год и не два. Так что…

Сложно.

Благо, теперь большую часть дел взял на себя новый управляющий. Никанор Онуфриевич был человеком степенным, серьезным и честным. А ещё весьма энергичным в том, что касается дел.

Потому Тимоха и смог приехать.

Стоит вот в стороночке да не один. С той вот девицей, которая на выставке нам оружие показывала. Причем, вновь же многим не по нраву. Девица — не девица вовсе, а вдова. С ребенком. И оружейное дело она от покойного мужа унаследовала. К тому же из мещан, а Громовы, пусть нас многие и не любят, ныне в почёте…

Плевать.

И на то, что мещанка. И на то, что вдова. И на то, что дочка у неё имеется. И вовсе не старая она, что бы там ни говорили. Главное, братец доволен, а остальное — ерунда. Без посторонних советчиков разберемся. В вопросах брака я с Шуваловыми всецело согласен. Ну, в том, что выбора невесты касается.

Хотя у меня и собственная есть.

Договор-то никто не разрывал. И раз уж Громовых воскресли, то и договор этот действителен. Вон, невестушка стоит рядом с матушкой своей. В бирюзовом платьице, в шляпке соломенной, делает вид, что вся такая взрослая…

Взрослая.

И тёмная.

И сила её растёт год от года. Не знаю, сложится у нас там что или нет, но… смешная она. Делает вид, будто меня не замечает. Как же, к брату пришла, а присутствие жениха — это ещё не повод на него смотреть и время тратить.

Матрена с нею в этом согласна всецело.

Тоже тут. Постарела. Погрузнела. Ума не прибавила. По-прежнему считает, что могли её кровиночке кого получше отыскать, особенно теперь, когда Алексей Михайлович почти святой, а Аннушка в свите государыни. И подбивает Сиси, чтоб она Алёшке глазки строила. Тот — не проходимец из поезда да бастард, а целый Великий князь и брат будущего государя.

А что и он помолвлен, это ж мелочи.

Помолвлен — ещё не женат.

Главное это вот всё читалось и на круглом лице Матрены, и во взглядах её мечтательных, на Алёшку направленных, и во вздохах… только Сиси в ответ лишь фыркала. А однажды заявила, что в принципе замуж не хочет. И вообще в современном мире женщине выходить замуж не обязательно.

Она и без мужа может себя реализовать.

Матрена схватилась за сердце и попыталась обморок изобразить, но падать в траву не решилась. А когда я сказал, что согласен, то и вовсе мигом поздоровела, обругала, что, мол, приличный жених не будет потворствовать девке во всяких глупостях!

Ну… что поделаешь.

Приличным мне не быть. А женихом… посмотрим. Рано ещё. Сложится? Значит, сложится. А нет… найдём способ не мучить друг друга. Всё-таки мир и вправду меняется. Пусть и медленно.

— А теперь хотелось бы отметить лучших учеников! Для вручения похвальных листов…

Голос директора вырвал из воспоминаний.

— Готовься, — Метелька-таки пихнул Алешку, и тот закатил глаза.

Ну да, он у нас в числе первых. Наряду с Серегой, Елизаром и Потоцким. И кто бы там что ни говорил — заслуженно. Ибо титул — это не только возможности, но и необходимость соответствовать. Даже в учёбе. Это нам с Метелькой позволено отлынивать от латыни — так и не понял, на кой она нужна — или мучить Француза неидеальностью произношения. А вот они — дело другое.

Но когда директор произносит имена, хлопаю от души.

И Серега, принимая лист, краснеет. И на сей раз не от смущения. Он доволен. Он доказал, что не просто так выбрал свой путь. А пара патентов, которые они с Воротынцевым оформили, лучшее тому подтверждение. Елизар же держится скованно. Ему по-прежнему неловко под взглядами стольких людей. Но он находит матушку и улыбается.

И да, его будущее тоже предопределено. Николя его ещё год назад в ученики взял. Впрочем, в университет Елизар тоже поступит, чтобы правила не нарушать.

Отец его, что характерно, не пришёл. Он и вовсе как-то резко позабыл, что сыновья имеются. У него вон новый наследник появился. Законный. И второй на подходе. И не знаю уж, как он с женой поладил, но матушка Елизара получила письмо, дом и небольшую сумму отступных с тем, чтобы не лезла в обновлённую семейную жизнь.

Она и не лезла.

Тихая скромная женщина, которая просто растерялась от перемен. И в этом донельзя походила на Савкину матушку. А потому я попросил Татьяну приглядеть, ну и… всё у них будет хорошо.

Верю.

Кстати, мачеха Елизарова приезжала как-то. С ребенком. И гуляла, разговаривала с Елизаром долго. А он потом сказал, что она банковские вклады оформила. На него и на братца его, чтоб, если вдруг что-то, не остались они без денег. Ну и велела к ней обращаться в случае нужды.

Что, мол, отец его человек слабый, особенно теперь, когда один остался — прочие под суд угодили — и на него рассчитывать не след. Но она, коль нужда случится, поможет.

Хорошо это? Плохо? Правильно?

Хрен знает.

Жизнь она вообще такая, что не разгребешь, что там хорошо, а что правильно.

Что до нас…

— Ишь, щеки дует их высочество, — прошептал Метелька и стих, потому как тяжелый взгляд Еремея вновь обратился к нам.

Он остался при школе.

Сперва тот год, который был неудачным, тянул. И пусть в латыни с танцами он не соображает, но чтение с математикой малым преподавал. А нам же другую науку, не книжную, но весьма себе полезную. Новый же директор пришёл к мысли, что и вправду развивать надо не только ум, а потому занятия с Еремеем стали обязательными. И… да, это было его место.

И его дело.

Впрочем, он знал, что если вдруг школа со школярами надоест, то в поместье Громовых ему всегда будут рады…

Аплодисменты были искренними.

Особенно потому, что это вот торжественное построение подходило к концу. И наконец, нас отпустили.

— Фух, — Метелька снял картуз. — Думал сдохну…

— Кузьма! — сестрица приближалась неспешно.

— Так, Татьяна Аристарховна, реально же ж. Всю маковку пропекло. А там, между прочим, мозги…

— Где-то имеются под толстым слоем кости, — Николай Степанович рассмеялся. — Ну да… что ж, молодые люди, поздравляю… и предлагаю отправиться в ресторан. Там нас уже ждут…

Кто?

А кто есть.

Шуваловы. И Димкина девица, на которую в письмах Орлов всячески намекал, но при этом говорить, откуда она взялась, отказался. И сам он должен был явиться. Благо, университет — не школа, оттуда выбраться легче. Может, даже и его невесте позволено будет явиться. Яр вот точно придёт…

И семьи будут.

Союзники. И за эти годы союз стал только крепче. Без этой помощи было бы куда тяжелее и с поместьем, и с судами…

Тьма, высунувшись, недовольно чихнула. Ну да, Романовы… светят, сияют, пусть и сдерживая силу, но всё равно ж чуется.

— Погоди, — пообещал я. — Вечером прогуляемся. Попросим Тимоху, чтобы на охоту сводил.

— Жрать?

— Ага… ты аккуратней. Этак и не прокормлю.

Только фыркнула. За прошедшие годы она выросла так, прилично весьма. Да и Призрак. И… и это хорошо, потому что прорывов меньше не становилось, как и тварей. А значит… будет работа.

У нас всех будет своя работа.

И много…

Я поглядел на солнце.

Север впереди.

И Мишка, который эту поездку откладывал, потому что дал слово не соваться одному. А теперь откладывать дальше некуда и надо отправляться…

Поместье, которое пусть оживало, но ещё не настолько, чтобы сказать, что всё вернулось к былому величию. Ладно, величие, там и до нормального состояния тянуть и тянуть.

Громовы…

Громовы, которых ещё мало, потому как Татьяна уже и не совсем, чтобы Громова по имени. Однако мы есть. И живы.

И будем жить.

Я вытянул руку, ловя солнечный свет.

Шанс. У нас он тоже появился. И я буду не я, если не воспользуюсь.

— Сав, — Метелька потянулся всем телом. — А жить-то хорошо…

— А то, — согласился я.

Хорошо.

А будет ещё лучше.

Конец