Глава 21

Всё нравилось Тане в мотоцикле, но как вид транспорта для города он не годился.

И для всех случаев, когда не годился мотоцикл, у неё был Тойота Краун. Ничего не могла с собой поделать — нравились ей железные брутальные самцы.

Вот в этом не бюджетном серебристом седане с правым рулём и трёхлитровым двигателем она и разговаривала с Владом, даже не притормозив. Только добавила музыку громче, чтобы заглушать посторонние звуки. Жаль, что этот сеанс кармической связи был таким недолгим.

Уже несколько месяцев каждые выходные она ездила по одному и тому же маршруту на окраину города, где склонялись друг к другу щербатые, как зубы старухи, заборы и маленькие кособокие домишки выглядывали из-за них во всей своей неприглядной красе.

В одной из таких лачужек жила теперь её подруга Женька. И хоть домик её выглядел прямее соседского, а забор стоял не только целый, но и покрашенный, не от хорошей жизни забралась Женька в такую глушь. От несчастной любви. От жестокости. От позора.

Что нашла в этом длинноволосом надменном парне Женька, Тане трудно было понять. С первого взгляда, как только он подошёл к их столику в кафе, ей захотелось бежать от него подальше, а Женьку, наоборот, словно парализовало. Скромная, строго воспитанная, робкая, но именно таких как она, видимо, всегда и тянет к плохим парням. А он был не просто плохой, он был мерзкий, скользкий, отвратительный. Правда, в обаянии ему не откажешь. И улыбка у него была красивая. И медовые глаза с поволокой. Женька влюбилась с первого взгляда.

— Обычные растрёпанные волосы, — фыркала Таня, когда, взяв Женькин номер телефона, он ушёл к своим друзьям, вальяжно развалившимся на синих диванчиках. — Да, кучерявые, да часть, убранная со лба, резинкой стянута, но это чтобы в глаза не лезли.

— Ты не понимаешь, — возражала ей Женька, восторженно блестя небесно-голубыми глазами. — Это же стиль гранж. Рваные джинсы, фенечки, футболка на несколько размеров больше. Естественность, свобода и раскованность.

— А такое ощущение, что он надел с утра то, что первое из шифоньера упало. Дедушкины трусы — сойдёт! Полинявшая футболка — зашибись!

В-общем, вот так они и познакомились. Женька и Захар. И вот чем это закончилось.

Таня достала из машины пакеты с продуктами.

— Привет! — крикнула она подруге, бочком протискиваясь с ними в калитку и прихрамывая.

Женька сидела на скамейке, подставив лицо яркому солнцу и прикрыв глаза.

— Рано ты сегодня, — она не двинулась с места.

— Дело у меня ещё, — поставила Таня рядом с ней пакеты. — Ты как, Снегурочка моя?

— Как обычно, — она открыла сначала один, потом другой небесно-голубой глаз и Таня в который раз поразилась какая она красивая. Хрупкая блондинка с тонкими чертами лица, длинной шеей, осиной талией. В-общем, всё при ней. Только отмороженная и заплаканная.

— Привет, Муська, — наклонилась Таня к поднявшейся с тёплых досок кошке и почесала за ухом эту наглую серую морду.

— А у тебя? — неровный Женькин голос настораживал. Того и гляди снова разрыдается.

— Как обычно, — села рядом с ней Таня. И как не подмывало её рассказать про Влада, решила пока повременить.

— Как обычно, это радует, — грустно улыбнулась подруга.

— Жень, может хватит уже? — посмотрела Таня строго. — Ну, сколько можно? Да, дерьмо в жизни случается. Но ты выжила, так может пора жить дальше? Я знаю, каково это. И понимаю, что страшно…

— Страшно? — перебила её девушка срывающимся голосом. — Нет. Страшно, это когда трахают тебя во всех позах, а потом твои снимки в сети. Страшно, когда голую на центральную площадь привозят и видео снимают. Когда держат под водой в бассейне и ждут, что ты начнёшь задыхаться, страшно. Когда к кровати привязывают и бьют тоже страшно. А ещё больно. Очень больно. Но бежать некуда. И помочь некому. И винить тоже некого.

— Вот и не вини. Плюнь, разотри и забудь.

— Забыть? Это можно забыть? — и слёзы всё же потекли из её глаз.

— Ну уж точно сидеть и расковыривать эту болячку не стоит. Пусть заживает. Пошли, — Таня потянула один из пакетов в дом и чуть не упала, споткнувшись о кошку больной ногой. — Муська, блин!

— Что у тебя с ногой? — пошла следом за ней Женька, вздыхая. — Бандитская пуля?

— Хуже. Старая боевая рана, — Таня поставила свою ношу на табурет.

В домике уютно, чисто, и пахнет свежей извёсткой. Хороший запах. Таня вдохнула полной грудью и медленно выдохнула.

— Опять потолок белила?

— Нет, печку. Только толку-то, всё равно сажа проступает, — вытерла Женька слёзы.

— Вот объясни мне, Жень, — Таня начала доставать из пакета упаковки с макаронами, банки с консервами и коробки с кошачьим кормом. — Вот в чём смысл твоего затворничества? Красивая девка, умная, толковая. Сидишь как бабка старая на печи, — Нет, я понимаю, что ты в деревню эту переехала, потому что бежать куда глаза глядят денег не было. Но от интернета всё равно не убежишь. И хоронить себя заживо зачем?

— Я давно хотела, — стала раскладывать Женька продукты со стола по полкам.

— Пусть так. Пусть хотела и деревню, и домик. Но жизнь-то продолжается. И видео эти с фотографиями уже все забыли.

— Правда? — шарахнула Женька банкой для сахара об стол. — У меня даже заявление не приняли. «А что вы хотите девушка», — кривляясь, передразнивая она следователя. — «Алкоголь, наркотики, проституция. Хотели лёгких денег, так теперь не жалуйтесь». Понимаешь, этот ублюдок сказал, что я продажная девица и даже видео предоставил, где я на столе лежу и деньги на себя кидаю. И ему поверили. А мне нет.

Она опустила плечи, и Таня потянулась её обнять.

— Ну, так кидала же. И под наркотой. И вообще тебе весело было. Хоть и недолго.

— Да, я дура, что влюбилась, что доверилась ему. И теперь даже с точки зрения правосудия я теперь шалава, а не жертва насилия, — вздохнула она тяжело. — Но мы же ему отомстим, правда?

— Конечно, — погладила её по спине по-матерински Таня. — Особенно, если ты постараешься и выползешь из своей берлоги. А то и работаешь удалённо. И нос за калитку не высовываешь. Даже в магазин не ходишь. Я тебе и продукты, и кошачьи консервы, и прокладки привожу. Но, поверь мне, жить дальше как все нормальные люди — это не страшно, не больно и не опасно.

Таня хоть и говорила бодрым заученным голосом тамады, но сейчас всё действительно было куда как лучше, чем осенью. Тогда Женька совсем замкнулась в себе. Ни психолог, ни медикаменты, ни угрозы, ни уговоры, ни шантаж — ничего не помогало. Она словно замёрзла. А в этом старом домике, ей стало легче. Она оттаивала на то недолгое время, когда красила забор, или сгребала сухие листья, или перекапывала землю на небольшом участке за домом, сеяла редиску, полола грядки. И становилась прежней Женькой, серьёзной и ироничной.

А всю долгую зиму она успокаивалась треском поленьев в печке и переводами книг. Хотя её надо было не успокаивать, а растормошить. И Таня нашла способ.

После того как Таня предложила отомстить, Женька первый раз улыбнулась.

— Если бы ты только знала, Тань, — вздохнула Женька на её плече.

— Я знаю, Жень, знаю, — крепко прижала её к себе Таня. — Как никто другой знаю. Только мне было всего двенадцать лет. Я хотела просто умереть, чтобы не помнить это. Хотела амнезию, лоботомию, что угодно, только бы забыть. И тоже сидела так же в своей комнате неделями, боялась нос на улицу показать. Мне было так стыдно. Мне казалось все знают, на меня будут показывать пальцами, смеяться.

— А потом? — отстранилась Женька.

— А потом, — Таня достала пакет с сахаром. — Ну, мне повезло, их посадили. И мне сразу стало легче. Так что, я точно знаю, что в твоём случае отомстить стоит.

— Отпускает? — с недоверием посмотрела Женька.

— Ещё как, — усмехнулась Таня. — Но не всё. И лёжа как-то ночью без сна и вот так же как ты очередной раз прокручивала в голове эти ненавистные переживания, я вспомнила как раньше ненавидела маринованные оливки. Вот просто до рвоты. А ещё любила повторять бранные слова. Тогда папа, чтобы отучить меня сквернословить, за каждое бранное слово заставлял меня есть оливку.

— Помогло? — Женька развязала пакет, и тонкой струйкой сахарный песок потёк в её руках в банку.

— Не особо, — придержала пакет Таня, чтобы не рассыпалось. — Потому что я поняла, моя нелюбовь к оливкам — это моя слабость и он использовал её против меня. И я решила сделать свою слабость силой.

— Неужели получилось? — банка отправилась на своё место на полке.

— Ещё как. Я давилась этими оливками, плакала, заставляла себя, но не сдавалась. И свершилось чудо! Через какое-то время я их, наконец, распробовала, и они мне стали нравится. Скажу больше, — достала она банку зелёных оливок, начинённых тунцом. — Я их до сих пор обожаю.

— Откроем? — посмотрела на неё Женька с восторгом.

— Валяй!

— А что потом? — она слила в помойное ведро жидкость из приоткрытой банки и выломала крышку.

— А потом, раз я вспомнила об этом, то решила, что с сексом будет как с оливками. И боролась с этим стыдом, стеснительностью, отвращением и страхом, — она засунула в рот оливку. — И угадай, кто победил?

— С оливками проще, — улыбнулась Женька, последовав её примеру.

— Не скажи. Но девочки, которые сами выбирают кого тянуть в кладовку со швабрами, это не те девочки, которых не спрашиваю и тянут туда за волосы. Я и за меньшее могла руку сломать.

— Ты реально крутая, — запустила руку в банку Женька. — И сильная.

— Нет, Жень, я такая же, как ты, просто с железными яйцами, — улыбнулась она. — И бабушка мне сильно помогла. Заставила меня и на танцы ходить для гармоничного развития, и на самбо, чтобы могла за себя постоять.

— Да, бабушка у тебя мировая была. У меня, кстати, Ромен Гари есть в её переводе. Лучший из всех, что я читала.

— Да, — вздохнула Таня. — Она и как переводчик и как преподаватель была хороша. Но, главное, она научила меня не сдаваться.

— Дело не в бабушке, Тань. — Женька села на табурет. — Просто не все так могут, как ты, мисс Железные Яйца. Не все такие сильные.

— Может быть, — Таня убрала пакет и села на второй табурет. — Только знаешь, сдаться всегда легче, чем бороться. И я здесь для того, чтобы ты боролась. И вылезла уже из этого кокона.

— Кстати, ты в курсе, что его сестрица устраивает бал? — достала ещё оливку Женька.

— Бал?!

— Да, благотворительный бал. Вчера интервью с ней показывали. И сука этот рядом с ней стоял, лыбился.

— А почему бы и нет, — усмехнулась Таня. — Это ты зациклилась на себе и на своих несчастьях, а этот кучерявый уже и думать про тебя забыл. Наверняка, не ты первая у него, не ты последняя.

— Слушай, может нам клуб организовать? — горько усмехнулась в ответ Женька. — Бывшие игрушки Захара Безрукова.

— Слушай, а неплохая идея! — прищурила один глаз Таня.

И ей действительно вдруг пришла в голову интересная мысль и как отомстить, и как освободить Женьку из этого добровольного заточения.

— Ну, спасибо! Подруга, — укоризненно покачала головой девушка.

— Да я не про клуб, я про бал, — отмахнулась Таня. — А давай мы на него пойдём? Я достану приглашения.

— Тань, ты в своём уме? — вытаращила глаза Женька. — Ты даже не представляешь себе, как я этого ублюдка боюсь. Смертельно боюсь. И если он уже забыл про меня, то уж точно не хочу о себе напоминать.

— А что хочешь? Хочешь всю жизнь его бояться? Всех теперь будешь бояться из-за него? И будешь сидеть плакать, пока он радуется жизни и может быть каждый день выбирает себе очередную жертву, такую же как ты? — Таня посмотрела на неё внимательно. — Или ты уже не хочешь отомстить? Или ждёшь, что это сделает кто-то другой?

— Да, — потупилась Женька. — Ты, например.

— И даже помогать мне не собираешься? — нахмурилась Таня.

— Я постараюсь, — вздохнула Женька.

— Вот и отлично, — встала Таня. — Когда там намечается бал?

— Через месяц.

— Супер! Значит, у нас ещё куча времени. Как раз подготовим бальные платья, поучимся танцевать котильон.

— Котильон? — взметнулись вверх Женькины брови.

— Конечно, это ж бал, — Таня закружилась в маленьком пространстве кухни, делая танцевальные па, стараясь сильно не хромать, и больше размахивая руками. Вспомнилось как они вчера танцевали с Владом, и она невольно улыбнулась. — Полонез, вальс, котильон.

— Ужас, — Женька нахмурилась, а Таня остановилась у стола. — Может, правда, зря мы всё это с местью затеяли?

— Ну, уж нет, — Таня взмахнула рукой как Кармен и встала, поставив одну руку на талию, а другую подняв над головой. — У него, конечно, отец, связи, деньги, но и мы не пальцем деланы.

Она вышла из своей позы и посмотрела на часы.

— Он свои счета оплатит. Но тебе для этого придётся поднять свою костлявую задницу с этой печи, — погрозила она Женьке пальцем.

И Тане самой искренне хотелось верить, что всё у них получится. И не думать о том, какие ей самой предъявит счета Янис за эту работу. Только из-за Женьки она к нему и обратилась. И сделано уже было немало.

— Ладно, Снегурочка, поехала я, — обняла она её на прощание. — Если что, номер мой знаешь. Завтра приеду. И будь готова, пойдём в кино.

— Нет, — ужас отразился на Женькином лице, когда она её отпустила.

— Да, — упрямо возразила Таня. — Пока! Муська, пока, — погладила она кошку и пошла к своей машине, прихрамывая на порезанную ногу.

Сейчас ей больше хотелось разобраться в своей жизни, а не в Женькиной.

Жукова Елизавета Петровна оказалась не такой благообразной старушкой как её себе представляла Таня. Женщина седая, пожилая, в платочке, завязанном назад, но с таким цепким взглядом серых, глубоко посаженных глаз, что ей одинаково легко можно было дать и шестьдесят лет и сто двадцать.

И гадание — это последнее, чем она занималась. Она лечила, заговаривала, снимала порчу, помогала, чем могла. Иногда к ней приходили просто за советом. Порывшись в завалах своей памяти Таня вспомнила почему её имя показалось ей знакомым. К ней ездила Диана, её хорошо знал Кайрат. И именно Кайрат договорился принять Таню в тот же день — запись к ней на приём, как к хорошему невропатологу, была на год вперёд.

Кайрат жил где-то рядом с Елизаветой Петровной в детстве. Он рассказывал, что она лечила его сестру. А Диана… Диана была у неё, когда пыталась повторно забеременеть. И после всех Швейцарий и чудес медицины, доступных за большие и очень большие деньги, она обратилась по тому же адресу. После единственного разговора с гадалкой, Диана смирилась, что второй раз матерью ей не стать.

Наверно, как ко всем людям, пришедшим по знакомству, к Тане было особое отношение, а может это потому, что Таня чувствовала себя шпионкой, но взгляд серых глаз показался ей недобрым. Женщина показала на стул, а сама вышла в другую комнату.

Круглый стол, покрытый плотной зелёной скатертью. Прикрепить с обратной стороны столешницы микрофон, заранее приклеенный к бедру, оказалось делом пяти секунд. Собственно, можно было и уходить, но Таня хотела задать ей один единственный вопрос: есть ли у неё будущее с Владом. И всё оставшееся время потратила на то, чтобы сформулировать его так, чтобы на него нельзя было ответить односложно.

— Люди приходят ко мне с разными проблемами, — села напротив неё женщина, вытерла мокрые руки полотенчиком, аккуратно сложила его и пристроила на край стола. — Одни считают, что у них мало проблем, но они серьёзные. Другие, что много, но незначительных. Но проблема всегда только одна. Как зовут твою?

Она положила на стол руки ладонями вверх, и Танины пальцы, прикоснувшись к ним, почувствовали мягкое и приятное тепло. Женщина ждала ответа, и на языке у Тани вертелось только одно имя.

— Влад, — выдохнула она.

— Влад, — повторила женщина и улыбнулась тепло, добро, хитро. — Владиславовна, значит.

Танино сердце замерло, мысли закружились водоворотом, и Таню засасывала эта воронка в какие-то совершенно немыслимые фантазии.

— Что? — переспросила Таня.

— Его зовут Влад, — напомнила гадалка и ждала что Таня скажет дальше.

— Да, и я люблю его, — улыбнулась Таня. — И мне кажется, он любит меня. Он меня любит?

— Я не знаю, — улыбнулась гадалка. — Передо мной ты, а не он. Может быть и любит, но?

— Но я боюсь ему поверить, — продолжила Таня её мысль. — Боюсь открыться, довериться и проиграть. Боюсь стать одной из многих, боюсь, что не смогу постоянно доказывать, что я лучше всех.

— Хочешь быть для него самой лучшей?

— Мне кажется пока я гордая, непокорная и строптивая, пока порхаю у него перед носом как яркая бабочка, ему интересно ходить за мной с сачком, но стоит мне сложить крылышки, он раздавит меня как обычную моль. И быть одним из засушенных экспонатов под стеклом, приколотых иголкой, я тоже не хочу.

— Разве он собирает коллекцию? — склонила женщина голову набок.

Таня задумалась. Целый месяц она смотрела, как Влад не пропустил ни одной юбки. Как очаровывал, искушал, соблазнял. Окутывал шлейфом дорогого парфюма, словно заслоняя от остального мира чёрным плащом. И всё, что говорили о нём в курилке, примерно подтверждало и Танины ощущения: когда он рядом, в любой толпе кажется, что вы наедине. Здесь и сейчас для него есть только одна женщина. Но вспомнит ли он как её зовут, когда пойдёт дальше и не оглянется? Имеет ли для него значение её имя?

Нет, он не собирал коллекцию, но на этот короткий миг его внимания, он делал каждую счастливее. И шёл дальше, а эта иллюзия счастья оставалась. Как наркотик, она оседала в крови. Она не делала никого счастливее. Но хотелось забыться ещё, больше, дольше, навсегда.

— Нет, — ответила Таня. — Но он бабник. И это не лечится.

— А ты считаешь это болезнью? — ждала ответа гадалка. — Считаешь он болен или просто хочешь это лечить?

И снова Таня не знала, что ей ответить. Она чувствовала спокойные руки женщины, и она больше спрашивала, чем отвечала.

— Думаете, здорового лечить, как учёного учить? — усмехнулась Таня.

— А ты как думаешь?

Женщина повернула Танины руки ладонями вверх и стала внимательно в них вглядываться, словно совсем забыла, что они не сами по себе, а принадлежат Тане. Ни одна эмоция не отображалась на её лице. Спокойствие и безмолвие.

— Скажите, у нас есть с ним будущее? — забыла Таня все свои заготовки и услышала в ответ то, чего боялась. Одно слово: — Да.

Таня разочарованно вздохнула. Кажется, это и будет единственный ответ, который она сегодня услышит.

— Я не вижу ничего, что бы ему мешало, — отпустила женщина Танины руки. — Но ты должна определиться хочешь ты быть одна на его простынях или в его сердце?

— А если и там, и там?

Гадалка усмехнулась.

— Что ж, я скажу, раз это кажется тебе таким важным. Я вижу только одну измену. Посмотри на мою руку, — поставила она на скатерть локоть и показала Тане свою ладонь. — Это огонь. Что ты видишь в огне?

— Детей, — ляпнула Таня первое, что пришло в голову.

— Сколько?

— Четверо.

Женщина показала четыре пальца, а потом три загнула. Таня смотрела на этот показывающий вверх узловатый палец и ей стало жутко.

— Одна измена, одно предательство, одна загубленная жизнь, — повторила гадалка.

Она убрала руку и взгляд её стал колючим. Казалось, она знала про Таню всё.

— Но пока твоя любовь требует подтверждений, ты будешь видеть то, чего нет. И будешь лечить то, чем он не болеет.

Спинка стула скрипнула, когда женщина откинулась, а в голове у Тани загудело как в пустой трубе. Она не знала надо ли за это благодарить, но рискнула.

— Спасибо? — получилось вопросительно.

— Не стоит, — ответила женщина. — У тебя ещё есть ко мне вопросы?

— Я не знаю, я думала вы мне сами что-нибудь скажете, — пожала Таня плечами.

— Попробую, — женщина встала и подошла к Тане. Её ладони мягко шуршали, когда она тёрла их друг о друга, а затем замерли у Тани над головой.

— Три раза ты спросишь себя: да или нет. Два раза ответь «да», а в третий раз «нет».

Таня кривенько улыбнулась. Да она по сто раз на дню делает такой выбор. Как она узнает, что этот тот самый вопрос?

— Будет жёлтый, — женщина убрала руки, сделала шаг назад, и пока Таня переваривала, к чему она это сказала, резко хлопнула в ладоши, заставив её вздрогнуть.

— Что предназначено огню, то гнилое дерево, — она улыбнулась, видимо, Таниному недоумению. — Вот теперь всё. Кайрату привет.

— Хорошо, передам, — поднялась Таня, пытаясь запомнить, что она сказала, и пошла к выходу. — Спасибо!

— Чуть не забыла, — окликнула её женщина в дверях. — Я не лечу рак.