Глава 20. Разлука

Тишина в особняке стояла такая, какой не было даже в самые первые дни.

Не та тишина, что наступает ночью, когда Эля забывается беспокойным сном, а Герман стоит за дверью, слушая её дыхание. Не та, что повисает между ними после резких слов, густая, звенящая, готовая лопнуть в любой момент.

Нет. Эта тишина была другой.

Она была окончательной.

Герман почувствовал её ещё до рассвета. Что-то изменилось в воздухе, в том, как скрипели половицы под ногами ночной стражи, в том, как перешёптывались слуги, пряча глаза. Он стоял на своём обычном месте, в коридоре у двери Эли, и знал: что-то случилось. Или случится.

Зверь внутри него, тот самый, которого он кормил болью и послушанием, проснулся раньше обычного. Заворочался под рёбрами, царапая когтями лёгкие. Герман глубоко вздохнул, и намордник привычно нагрелся от дыхания. Сталь, согретая его теплом. Смешно. Единственное, что всегда было с ним рядом, кусок металла на лице.

Он не знал тогда, что это последние часы, когда он стоит здесь. Последние часы, когда он слышит, как она ворочается во сне за дверью. Последние часы, когда он может убедить себя, что всё под контролем.

Ничего не было под контролем.

Уже давно.

Первые шаги он услышал в шесть утра. Тяжёлые, уверенные, так ходят люди, которые знают, что им не откажут. Не охрана. Не слуги. Кто-то выше.

Герман выпрямился. Перчатки скрипнули, когда он сжал кулаки. Намордник вдруг показался теснее обычного. Или это челюсть сжалась так, что металл впился в кожу?

Дверь в конце коридора открылась, и вошли пятеро. Четверо, охрана Главы Клана, элитные церберы, обученные убивать себе подобных. Пятый, Матиас, личный секретарь Главы, сухой как палка человек с вечной улыбкой, от которой хотелось вымыть руки.

— Доброе утро, Герман, — пропел Матиас, останавливаясь в трёх метрах. Охрана встала полукругом. Грамотно. Профессионально. — Чудесная погода, не находишь?

Герман молчал. Намордник делал его молчание абсолютным.

— Глава Клана желает видеть тебя. Сейчас. Безотлагательно, — Матиас поправил манжет. — Прошу проследовать за нами. Без инцидентов.

Всё было ясно. Кто-то донёс.

Герман не стал спрашивать кто. Это не имело значения. Имело значение только то, что сейчас он уйдёт, а она останется. Одна. Без него.

Он повернул голову и посмотрел на дверь Эли. Всего секунда. Всего один взгляд. Но этого хватило, чтобы Матиас понимающе улыбнулся, так, как улыбаются люди, которые только что получили подтверждение своим подозрениям.

— Она ещё спит? — спросил он почти ласково. — Это к лучшему. Меньше сцен.

Герман пошёл. Четверо церберов окружили его, и этот короб из живых тел был хуже намордника. Он шёл по коридорам особняка, который три месяца был его тюрьмой и, он понял это только сейчас, его домом. Единственным домом, где ему позволили быть рядом с ней.

Его вели не в кабинет Главы. Его вели вниз.

В подвал.

Там, где подписывают контракты кровью. Там, где инструктируют новичков. Там, где наказывают.

Дверь в подвал была открыта. Изнутри тянуло сыростью и чем-то ещё, металлическим, солёным. Герман знал этот запах. Запах старой крови, въевшейся в камень.

— Снимите с него верх, — распорядился Матиас, отходя к стене.

Рубашку срезали. Не расстегнули, именно срезали, вместе с ремнями, на которых держался намордник. Кто-то из охраны схватился за край стали, и Герман впервые издал звук, низкий, горловой рык.

— Оставьте намордник, — велел Матиас. — Глава сказал: он должен быть в нём.

Германа приковали к стене. Цепи вбили в камень давно, может, десятилетия назад. Может, здесь держали других церберов до него. Может, он не первый, кого наказывают за то, что посмел быть человеком.

Первый удар обрушился на рёбра.

Потом второй. Третий.

Били профессионалы. Не убивали, калечили. Так, чтобы боль была невыносимой, но сознание не гасло. Так, чтобы каждая секунда растягивалась в вечность. Так, чтобы он запомнил.

Герман не кричал. Он вообще не издавал звуков. Только дыхание через намордник, частое, свистящее. Только хруст собственных костей. Только вкус крови, стекающей по подбородку под сталь.

Он думал о ней.

Это было глупо. Идиотски. Непрофессионально. Он должен был думать о том, как выжить. О том, как минимизировать ущерб. О том, кто и что рассказал. Но он думал только о том, что она проснётся через час. Позовёт его. А его не будет за дверью.

Кто-то ударил его по лицу. Намордник звякнул, впившись в скулы. В глазах потемнело.

— Достаточно.

Голос Главы Клана. Герман поднял голову, насколько позволяли цепи. Глава стоял в дверях, худой, высокий, в идеально отглаженном костюме. Он не смотрел на Германа. Он смотрел сквозь него.

— Три месяца, — произнёс Глава, и голос его был спокоен, как вода в глубоком колодце. — Три месяца ты выполнял контракт. Три месяца ты был образцовым цербером. А потом... — он сделал паузу. — Что случилось потом, Герман?

Герман молчал. Кровь капала на пол.

— Мне доложили, что между тобой и подопечной возникла связь, — слово «связь» он произнёс так, будто это была болезнь. — Что она ставит тебе чай. Что ты сидишь у её кровати. Что она прикасалась к тебе. Это правда?

Герман молчал.

— Отвечай.

— Подопечная... — голос Германа был хриплым, искажённым намордником, — не нарушала правил.

— Я спросил не об этом.

— Я выполнял контракт. Охранял. Следил. Не прикасался без перчаток. Не причинял вреда.

Глава подошёл ближе. Остановился в шаге, так, чтобы не запачкать туфли кровью.

— Ты знаешь, что мне доложили? — спросил он почти дружелюбно. — Что ты смотрел на неё. Не как цербер. Как мужчина.

Герман поднял глаза. Впервые за разговор поднял глаза. И в его взгляде было то, чего Глава не ожидал. Не злоба. Не страх. Что-то другое.

— Я цербер, — сказал Герман. — Я не мужчина. У меня нет лица. У меня нет имени. У меня есть только намордник и контракт. Этого недостаточно?

— Недостаточно, — отрезал Глава. — Потому что она смотрела на тебя тоже. Не как на зверя.

Он развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился.

— Ты будешь переведён. Сегодня. Контракт расторгнут. Подопечная получит другого цербера. Ты списан.

И вышел.

Герман повис на цепях. Кровь стучала в висках. Списан. Это слово означало многое. Бойцовские ямы. Чёрный рынок. Смерть за пару грошей. Или, если повезёт, просто какая-нибудь дыра на периферии, где он будет гнить до конца своих дней.

Но всё это не имело значения.

Имело значение только то, что он больше никогда её не увидит.

_____

Эля проснулась поздно.

Солнце уже вовсю заливало комнату, и это было странно. Обычно она просыпалась рано, от шагов за дверью, от ощущения, что кто-то стоит там, в коридоре, и ждёт. От этого ощущения она спала тревожно, но сегодня, впервые за долгое время, спала спокойно.

Слишком спокойно.

Она села в кровати, прислушиваясь. Тишина. Не та, что была раньше. Другая. Пустая.

— Герман? — позвала она негромко.

Никто не ответил.

Она встала, накинула халат поверх ночной рубашки, подошла к двери. Постояла, прижавшись лбом к дереву. Может, он просто отошёл. Может, у него увольнительная. Может...

Она открыла дверь.

В коридоре стояли двое. Чужие церберы. Одинаковые, как манекены. Намордники, перчатки, пустые глаза.

— Где Герман? — спросила Эля, и голос её дрогнул ровно один раз, на его имени.

Церберы переглянулись. Один из них шагнул вперёд.

— Подопечная Эля, вам следует оставаться в комнате. Глава Клана скоро прибудет.

— Я спросила, где Герман.

— Он отстранён. Контракт расторгнут.

Эля почувствовала, как пол уходит из-под ног. В буквальном смысле, ей пришлось схватиться за дверной косяк, чтобы не упасть.

— Почему? — выдавила она. — Что он сделал?

— Нарушение условий контракта.

— Каких условий?! Он ничего не нарушал!

Цербер молчал. Эля поняла, что кричит, но не могла остановиться.

— Где он сейчас?! Я хочу его видеть!

— Это невозможно.

— Невозможно?! — она рванулась вперёд, но второй цербер преградил путь. — Я подопечная Главы Клана! Я требую!

— Глава Клана решит, что вам положено, — ровно ответил цербер. — А пока вернитесь в комнату.

Эля захлопнула дверь перед их лицами. Прислонилась спиной к дереву, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле.

Расторгнут. Отстранён.

Кто-то донёс.

Она лихорадочно перебирала в памяти последние дни. Чай. Разговоры. Её рука на его руке. Его фигура в дверях по ночам. Кто видел? Кто мог видеть?

Слуги. Конечно, слуги. Они всегда всё видят. Они всегда всё знают.

Эля зажмурилась. Перед глазами стояло его лицо. То, что она увидела, когда приказала снять намордник. Шрамы. Перекошенная челюсть. И глаза. Его глаза, единственное, что было живым в этом изуродованном лице.

«Пустота, это всё, что у меня есть. Не лезь туда».

А она полезла.

Она полезла, и теперь он расплачивается за это.

Эля открыла глаза и посмотрела в окно. Птицы всё так же сидели на ветках. Свободные.

— Нет, — сказала она тихо. — Нет, я так не оставлю.

Она быстро оделась, то самое белое платье, в котором её привезли сюда три месяца назад. То самое, в котором она стояла перед ним в первый день. Заплела косу. Вытерла слёзы, она даже не заметила, что плачет.

Потом подошла к двери и снова открыла её.

— Я хочу видеть Главу Клана, — сказала она спокойно. — Сейчас.

_____

Её не пустили.

Прошло два часа. Эля не находила себе места. Она металась по комнате, как зверь в клетке, слушая шаги за дверью. Чужие шаги. Не его.

Она пыталась представить, где он сейчас. Что с ним делают. Бьют? Держат в подвале? Уже увезли?

От этой мысли её затошнило. Она согнулась пополам, обхватив живот руками. Нет, только не это. Только не сейчас. Только не без него.

В дверь постучали.

— Войдите, — выдавила она.

Вошёл Матиас. Скользнул в комнату, как змея, улыбаясь своей вечной улыбкой.

— Доброе утро, Эля. Простите за ожидание. Глава Клана передаёт свои извинения и просит вас не волноваться. Ситуация под контролем.

— Где он? — спросила она, не тратя время на приветствия.

— Кто? А, вы про цербера. — Матиас развёл руками. — Боюсь, это уже не ваша забота. Контракт расторгнут в связи с нарушениями. Вам будет назначен новый цербер. Более дисциплинированный.

— Я не хочу нового. Я хочу Германа.

— Понимаю ваше беспокойство. Привычка, сильная штука. Но поверьте, через неделю вы забудете о нём.

Эля подошла к нему вплотную. Она была ниже на голову, но Матиас отшатнулся, столько ярости было в её глазах.

— Что с ним сделали? — спросила она чеканно. — Где он?

— В подвале, — вдруг сказал Матиас, и его улыбка стала шире. — С ним проводят профилактическую беседу. Ничего личного, Эля. Правила есть правила.

Она побежала.

Оттолкнула Матиаса, выскочила в коридор. Церберы попытались её остановить, но она была быстрее, или они не ожидали, что хрупкая девочка в белом платье может двигаться с такой скоростью.

— Стоять! — заорал кто-то за спиной.

Она не остановилась.

Вниз по лестнице. Мимо кухни, повариха шарахнулась в сторону, выронив поднос. Мимо гостиной, кто-то из гостей проводил её изумлённым взглядом. К двери в подвал.

Там уже стояли двое. Настоящие громилы, не чета комнатным церберам. Один из них поймал её в паре метров от двери, схватил за руку.

— Пусти! — она рванулась так, что треснул рукав платья. — Пусти меня к нему!

— Подопечная, вам нельзя...

— Это всё я! — закричала она в сторону двери, надеясь, что он услышит. — Это я виновата! Слышите?! Я! Не он! Отпустите его!

Дверь подвала открылась, и вышел Глава Клана. Эля замерла. Она видела его всего пару раз, на приёмах, на церемониях. Высокий, худой, с лицом человека, который давно забыл, как выглядят эмоции.

— Эля, — он посмотрел на неё без удивления. — Я ожидал, что вы попытаетесь вмешаться. Это разочаровывает.

— Отпустите его, — сказала она, пытаясь говорить спокойно. — Пожалуйста. Он ничего не сделал.

— Он позволил себе чувства. Этого достаточно.

— Какие чувства?! — она почти смеялась. — Он ненавидит меня! Он сам мне это сказал!

Глава чуть прищурился.

— Вчера ночью вы прижимали его руку к своей щеке. Это видели. Этого достаточно.

Эля побледнела. Значит, видели. Кто-то видел.

— Это была моя инициатива, — сказала она быстро. — Я заставила его. Он терпел разряд и не двигался. Он выполнял приказ. Он всегда выполнял приказы. Он...

— Он не остановил вас, — перебил Глава. — А должен был. Цербер не позволяет подопечной прикасаться к себе. Ни при каких обстоятельствах.

— Но это же глупо! Что в этом такого?! Я просто... я просто... — она запнулась. — Я не знаю, зачем я это сделала. Но это не его вина.

— Его вина в том, что он позволил вам это захотеть.

Эля замолчала. Ей нечего было ответить. Потому что Глава был прав, в каком-то извращённом смысле. Герман позволил ей захотеть. Не специально. Не словами. Просто тем, что сидел у её кровати, когда она болела. Тем, что терпел разряды. Тем, что молчал, когда она оскорбляла его.

Тем, что был рядом.

— Я хочу его увидеть, — сказала она тихо. — Последний раз. Пожалуйста.

Глава Клана долго смотрел на неё. Эля не отводила глаз. Она чувствовала, как по спине течёт холодный пот, как дрожат колени, но не отводила глаз.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Пять минут. Потом его увезут.

Он кивнул громилам, и те открыли дверь в подвал.

Она вошла.

В первый момент глаза ничего не различали, только тусклая лампочка под потолком, только серые стены. А потом она увидела его.

Он висел на цепях, прикованный к стене. Голый по пояс. Всё тело, кровавое месиво. Рёбра, она не знала, как рёбра могут выглядеть так страшно. По лицу текла кровь, капала на намордник, на сталь, на пол.

Эля зажала рот рукой.

— Пять минут, — сказал кто-то за спиной, и дверь закрылась.

Она осталась с ним один на один.

— Герман... — выдохнула она, подходя ближе.

Он поднял голову. Медленно, с трудом. Глаза над намордником были залиты кровью, но она видела, он смотрит. Он видит её.

— Уходи, — прохрипел он. — Не смотри.

— Заткнись, — сказала она и сама удивилась тому, как жёстко это прозвучало. — Заткнись и не говори мне, что делать.

Она подошла вплотную. Протянула руку, коснулась его груди, там, где не было крови. Кожа была горячей. Он дёрнулся, цепи звякнули.

— Эля, разряд...

— Мне всё равно.

Разряда не было. То ли система была отключена на время наказания, то ли что-то сломалось. Она не знала. Ей было всё равно.

— Кто это сделал с тобой? — спросила она.

— Какая разница.

— Я спросила, кто.

— Приказ Главы. Это не важно.

Она провела пальцами по его плечу, по шее, туда, где намордник впивался в кожу. Он вздрогнул, но не отстранился. Или не мог.

— Я вытащу тебя, — сказала она. — Я поговорю с Главой. Я сделаю что угодно. Я...

— Не надо.

— Что?!

— Не надо, — повторил он, и в его голосе была такая усталость, что у неё сердце разорвалось. — Так лучше. Меня переведут. Ты получишь нового цербера. Нормального. Который не будет...

— Который не будет что?

— Который не будет тебе дорог.

Эля замерла. Слова повисли в воздухе, и ей показалось, что они светятся в темноте подвала, как раскалённая проволока.

— Ты мне не дорог, — сказала она глухо. — Ты мне никто. Помнишь? Ты сам сказал.

— Помню.

— Тогда почему...

— Потому что я соврал.

Он смотрел ей прямо в глаза. Впервые прямо, не отводя взгляда. И она увидела то, что он прятал всё это время. Не пустоту. Не злобу. Не животное. Она увидела человека. Израненного, изломанного, запертого в клетку из стали и правил. Но человека.

— Ты дурак, — прошептала она, и голос её сорвался. — Ты полный дурак, Герман.

— Знаю.

— Надо было бежать. Когда я болела. Когда я просила посидеть. Когда я взяла тебя за руку. Надо было бежать.

— Я не мог.

Она всхлипнула. Потом ещё раз. А потом слёзы хлынули, неудержимо, горячо. Она уткнулась лбом в его плечо, вжалась в избитое тело, не думая о крови, о грязи, о том, что кто-то может войти.

— Я не хочу другого, — сказала она сквозь слёзы. — Я не хочу никого другого. Я тебя... Я тебя...

— Не говори этого, — оборвал он, и его голос дрогнул. — Пожалуйста. Не говори.

— Почему?!

— Потому что если ты скажешь, я не выдержу.

Она подняла голову. Посмотрела в его глаза. И промолчала. Потому что поняла: он прав. Если она скажет это сейчас, он сломается окончательно. А ему ещё держаться. Ему ещё жить.

— Я вытащу тебя, — повторила она, и это прозвучало как клятва. — Не знаю как. Но вытащу.

Он не ответил. Только смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она никогда раньше не видела. Что-то, похожее на надежду.

Дверь открылась.

— Пять минут истекли, — сказал Матиас. — Подопечная, прошу вас.

Вошли четверо. Не те, что охраняли коридор. Эти были крупнее, грубее. Один из них отцепил цепи, и Герман рухнул на пол, ноги не держали.

— Не трогайте его! — закричала Эля, бросаясь вперёд.

Её схватили за плечи, оттащили. Она вырывалась, брыкалась, пыталась укусить чью-то руку. Бесполезно. Её держали крепко.

Германа волокли к выходу. Он не сопротивлялся. Он вообще не двигался. Его тащили, как мешок, и из горла вырывался хрип, намордник мешал дышать.

— Подождите! — закричала Эля. — Дайте мне секунду! Одну секунду!

Она рванулась с такой силой, что вывернулась из захвата. Подбежала к нему в два шага. Схватилась за намордник, за его края, туда, где сталь впивалась в кожу.

— Снимите с него это, — потребовала она. — Он же задыхается!

— Намордник останется, — сказал Матиас. — Таков приказ.

— Вы чудовища...

Она наклонилась к нему. Коснулась губами стали, туда, где должен был быть его лоб. Металл был тёплым.

— Я найду тебя, — прошептала она так тихо, чтобы слышал только он. — Слышишь? Найду.

Герман поднял глаза. Она увидела в них улыбку, без слов, без движений, только взгляд. Улыбку, спрятанную за намордником.

— Увозите, — скомандовал Матиас.

Его потащили к фургону. Эля рванулась следом, но её снова схватили, теперь уже двое. Она кричала, вырывалась, плакала. Белое платье было в крови, его крови. Коса растрепалась, волосы лезли в глаза, в рот. Она ничего не замечала.

Фургон открыл задние двери. Чёрный зев. Германа грузили внутрь, как груз. Не как человека, как вещь.

И тогда она закричала. Так громко, как никогда в жизни. Так, что зазвенели стёкла в особняке. Так, что птицы сорвались с веток.

— Я НЕ НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ?! НЕ НЕНАВИЖУ!!!

Герман услышал.

Она видела, как он повернул голову. Совсем чуть-чуть, насколько позволяли травмы. Она видела, как его глаза нашли её в проёме дверей, как расширились, вбирая её образ.

— НЕ НЕНАВИЖУ!!!

Двери фургона захлопнулись.

Стало тихо.

Эля повисла на руках охраны. Ноги подкосились. Мир расплывался, терял очертания. Она увидела Матиаса, который приблизился к ней с шприцем в руке.

— Ничего личного, — повторил он, вкалывая успокоительное. — Правила есть правила.

Игла вошла в плечо. Эля дёрнулась, но даже не вскрикнула. Она смотрела на фургон, который разворачивался на гравиевой дорожке.

— Я не ненавижу тебя, — прошептала она, проваливаясь в темноту. — Не ненавижу...

_____

Фургон выехал за ворота.

Герман лежал на холодном металлическом полу, прикованный цепью к скобе. Каждая выбоина на дороге отдавалась болью в сломанных рёбрах. Но он не думал о боли.

Он думал о её крике.

«Я НЕ НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! СЛЫШИШЬ?! НЕ НЕНАВИЖУ!!!»

Он закрыл глаза. И впервые за три месяца, впервые с того дня, как он надел намордник, он позволил себе поверить. Не в чудо. Не в спасение. Просто в то, что есть на свете человек, который не ненавидит его.

Этого было достаточно.

Фургон увозил его в неизвестность. В бойцовскую яму. В новую клетку. В новую жизнь, которая, скорее всего, окажется короткой.

Но он улыбался.

Под намордником, в темноте, один, избитый и сломанный, он улыбался. Потому что впервые в жизни кто-то кричал ему вслед не проклятия. Кто-то хотел, чтобы он вернулся.

«Я найду тебя», — сказала она.

И он поверил.

_____

Эля очнулась в своей комнате. Белый потолок. Белые стены. Белая пустота. За окном смеркалось. У двери стояли новые церберы, она слышала их дыхание. Чужое. Не его.

Она села на кровати, обхватив колени руками. В голове гудело от успокоительного, но мысли были ясными. Кристально ясными.

Она помнила всё. Подвал. Кровь. Его глаза. Его хрип. Его слова: «Я соврал».

И свой крик.

«Я НЕ НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!»

Это была правда. Самая страшная правда в её жизни. Она не ненавидела его. Она...

Она зажмурилась. Нет. Это слово пока нельзя. Пока рано. Пока он там, а она здесь.

Но она найдёт его. Чего бы это ни стоило.

Она встала, подошла к столу. Взяла чистый лист бумаги, ручку. Написала одну фразу, ту, которую никогда не посмела бы сказать в лицо. Свернула листок вчетверо, спрятала в книгу.

Когда-нибудь. Она передаст ему это. Когда-нибудь.

А пока она будет ждать. И готовиться. И копить силы.

Потому что Герман научил её одному: даже зверь в наморднике может быть человеком. Даже в клетке можно оставаться собой. Даже в аду можно найти что-то, ради чего стоит жить.

Она нашла.

И она его не отдаст.

Никому.