Глава 4. Клуб "Ад"

Увольнительная выпала на вторник.

Герман узнал об этом утром, когда вернулся из каморки после своих пятнадцати минут. На двери его каморки висел листок, распечатка с гербом Клана, пришпиленная кнопкой. «Церберу № 7. Увольнительная: вторник, 21:00 — среда, 05:00. Намордник снять за территорией. Надеть перед входом. Нарушение — разряд».

Он прочитал, смял листок и сунул в карман.

Восемь часов свободы.

Эля ещё спала, когда он занял пост у её двери. Он слышал её дыхание, ровное, спокойное. После их ночного разговора и её «сделки» она спала лучше. Он тоже, если можно назвать сном те полтора часа, что он позволял себе в сутки.

День тянулся долго. Завтрак, обед, ужин. Марта сновала с подносами. Эля молчала, смотрела в окно, что-то чертила карандашом на клочке бумаги. Он стоял за ширмой. Никаких приказов, никаких коленей. Передышка перед тем, что она задумала. Он не обманывался, её «сотрудничество» было такой же формой использования, как и вчерашние унижения. Просто более хитрой.

В восемь вечера он дождался смены охраны. Толстый охранник пришёл на пост, кивнул ему: «Вали уже, цербер. До утра». Герман не ответил. Он никогда не отвечал охране.

Он вышел из особняка через чёрный ход. Вечерний воздух был холодным, пах прелой листвой и выхлопными газами. Машина ждала его у ворот, старый седан с тонированными стёклами. Клан выделял церберам транспорт на увольнительные. Не из заботы, из контроля. Они должны были знать, куда он едет и когда вернётся.

Герман сел за руль. Дверь захлопнулась. Тишина.

Он поднял руки и отстегнул намордник.

Сталь отошла от лица с влажным, чавкающим звуком. Кожа под ремнями была мокрой от пота, раздражённой, с глубокими красными полосами. Он стянул конструкцию целиком, ремни, застёжки, намордный щиток, и бросил на пассажирское сиденье.

Вдох. Полный, свободный, без стальных прутьев, сжимающих челюсть. Воздух хлынул в лёгкие, холодный, с привкусом бензина и осени. Он откинулся на подголовник и закрыл глаза.

Челюсть ныла. Он размял её, выдвинул вперёд, в стороны, до хруста. Из-за отсутствия зубов челюстная кость тёрлась о кость, и каждое движение отдавало тупой болью. Но это была приятная боль. Знакомая. Его собственная.

Он завёл мотор.

_____

Клуб «Ад» находился в промзоне, сорок минут езды от особняка. Герман знал дорогу наизусть. За семь лет поисков он объездил все злачные места города, но «Ад» был особенным. Там не задавали вопросов. Там было темно. Там можно было купить всё, от выпивки до женского тела. И никто не смотрел на его лицо. Точнее, смотрели, но быстро отводили глаза. В «Аду» у каждого были свои шрамы.

Он припарковался на пустыре за клубом. Заглушил мотор. Посмотрел в зеркало заднего вида.

На него смотрел мужчина.

Не монстр. Не цербер. Просто мужчина со шрамами. Перекошенный рот, пустые дёсны, рубцы от висков к подбородку, кожа, стянутая старыми ожогами. Но мужчина. Без стали. Без ремней. Живой.

Он провёл ладонью по голове, короткий ёрш волос, отросших за две недели. Надо бы побрить. Не сегодня.

Герман вышел из машины и направился к входу в клуб.

Внутри было темно, душно и громко.

Басы долбили по грудной клетке. Красный свет софитов выхватывал из темноты лица, руки, оголённые плечи. Пахло потом, алкоголем, дешёвыми духами и чем-то сладковатым, марихуана, «пыль», может, что-то тяжелее. Герман прошёл к бару, расталкивая толпу плечами. Люди расступались, инстинктивно, как вода перед акулой.

Бармен, лысый мужик с татуировкой черепа на шее, кивнул ему.

— Виски.

— Лёд?

— Нет.

Стакан скользнул по стойке. Герман взял его, сделал глоток. Виски обжёг горло, провалился в желудок. Он не пил две недели. Алкоголь сразу ударил в голову.

Он развернулся к залу, облокотившись на стойку, и принялся изучать товар.

Женщин было много. Разных. Молодые, постарше, блондинки, брюнетки, тощие, полные. Кто-то танцевал на подиуме, извиваясь вокруг пилона. Кто-то сидел у барной стойки, лениво потягивая коктейли. Кто-то уже работал, тёрся о клиентов, шептал на ухо цену, уводил в тёмные углы.

Герман не торопился. Он допил виски, заказал второй. Потом третий. Алкоголь притуплял голод, тот самый, что нарастал в нём последние две недели. Не голод к еде. Другой. Тот, от которого имплант пищал в присутствии Эли. Тот, который он глушил тренировками, но не мог заглушить до конца.

Здесь, в «Аду», этот голод можно было накормить. Без последствий. Без разрядов. Без контракта.

Он допил третий виски и двинулся вдоль бара.

_____

Её звали Лина. Или она так сказала. Ему было плевать.

Она сидела в углу, в отдельной кабинке, отделённой от зала бархатной шторой. Высокая, худая, с крашеными блондинистыми волосами и уставшим лицом. Лет двадцать пять, двадцать семь. Глаза подведены чёрным, губы накрашены красным. Платье чёрное, блестящее, обтягивающее острые ключицы и плоскую грудь. На запястье следы старых уколов.

Она подняла на него глаза. Скользнула взглядом по лицу, шрамы, пустые дёсны, перекошенный рот. Не поморщилась. Профессионалка.

— Ищешь компанию? — голос хриплый, прокуренный.

— Да.

— Час, двести. Особые запросы дороже. Я не целуюсь. Не терплю боль. И не делаю то, что мне не нравится.

— Мне плевать на поцелуи. Мне плевать на то, что тебе нравится, — он положил на стол четыре стодолларовые купюры. — Час. Ты делаешь то, что я скажу.

Она посмотрела на деньги. Затем на него.

— Снимай штаны.

_____

Комната была крохотной, койка, застеленная серым бельём, тумбочка, лампа с красным абажуром. Стены обиты звукоизолирующим поролоном, чтобы не мешать соседям. На полу ковёр с пятнами, происхождение которых Герман предпочёл не выяснять.

Лина заперла дверь на щеколду, повернулась к нему и стянула платье через голову. Тело было поджарым, угловатым. Грудь почти плоская, с розовыми сосками, которые сморщились от холода. Между ног полоска светлых волос, аккуратно подстриженная. Рёбра проступали под кожей.

Герман стоял, привалившись спиной к стене, и просто смотрел. Она не смущалась. Профессионалка.

— Что ты хочешь? — спросила она, кладя руки на бёдра.

— Встань на колени. Лицом к стене. Руки за спину.

Она выполнила. Опустилась на колени, упёрлась лбом в поролон. Руки завела за спину, скрестив запястья. Герман шагнул к ней. Расстегнул ремень. Брюки упали на пол.

Член был уже твёрдым. Давно. С того момента, как она стянула платье. Алкоголь и двухнедельное воздержание сделали своё дело, он стоял, как кол, пульсируя от каждого удара сердца. Головка набухла, кожица оттянулась, обнажая багровую, влажную от смазки верхушку. Вдоль ствола проступали вены, толстые, синие, натянутые.

Лина не оборачивалась. Дышала ровно.

— Презерватив? — спросила она.

— Нет.

— Мне плевать, что тебе плевать, — отрезала она. — Без резины я не работаю. Здоровье дороже.

— Сдашь анализы, я заплачу.

Она выругалась сквозь зубы, потянулась к тумбочке, достала упаковку презервативов, выудила один пальцами. Привычным движением раскатала латекс по его члену. Тонкая резина обтянула ствол, сжала головку.

Герман схватил её за бёдра, грубо, сильно, оставляя следы пальцев на бледной коже. Раздвинул её колени шире. Лина не сопротивлялась. Он провёл головкой по её половым губам, они были сухими. Малые губы, тонкие и бледные, не набухли, клитор оставался скрытым под капюшоном. Она не возбудилась. Ему было плевать.

Он вошёл одним толчком.

Лина дёрнулась, втянула воздух сквозь зубы. Внутри она была узкой, тугой, горячей, но сухой, член двигался туго, с трением, которое причиняло боль скорее ей, чем ему. Стенки влагалища сжимались вокруг ствола, пытаясь вытолкнуть чужеродное тело. Но ему нужна была именно эта боль. Грубая, механическая, лишённая какой-либо близости. Трах без поцелуев. Трах без глаз. Трах без имён.

Он взял ритм, жёсткий, быстрый, безжалостный. Его бёдра бились о её ягодицы с влажным, шлепающим звуком. Ягодицы были костлявыми, с проступающими тазовыми костями. Кожа на них быстро покраснела от ударов. Койка скрипела. Поролон на стене приглушал её дыхание, частое, сдавленное. Она не стонала. Профессионалка.

Герман смотрел в стену над её головой и думал о другом.

Он думал о том человеке. О том, чьё имя ему обещали. О том, как он смеялся, пока резал его лицо на лоскуты. О том, как его руки, маленькие, с короткими пальцами и обкусанными ногтями, держали нож. О том, как он напевал какую-то мелодию под нос. Вальс? Танго? Он не помнил.

Он вбивал член в чужое тело и представлял, как вбивает нож в глотку тому человеку.

Лина вскрикнула. Он перегнул, схватил её за волосы, дёрнул голову назад, заставив выгнуть спину. Волосы были крашеными, жёсткими, как солома. Они хрустнули под пальцами. Шея выгнулась, обнажив бледное горло с голубоватыми венами.

— Больно, — выдохнула она сквозь зубы.

— Терпи.

— Ублюдок, — без злости, скорее устало.

Он ослабил хватку. Не потому что пожалел. Просто не хотел оставлять следов. Проблемы с охраной клуба ему были не нужны.

Он продолжил трахать её, размеренно, как машина. Член скользил внутри, натягивая латекс. Её влагалище постепенно увлажнялось, тело брало своё, выделяя смазку вопреки отсутствию желания. С каждым толчком член входил глубже, достигая шейки матки. Лина вздрагивала каждый раз, когда головка упиралась в плотное кольцо мышц. Он чувствовал это сжатие, тугое, пульсирующее.

Боль в паху нарастала, та самая, знакомая, граничащая с наслаждением. Мошонка поджималась, яйца тяжелели, готовые излиться. Он чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. Семенные протоки натянулись, предэякулят сочился из головки, смешиваясь с её смазкой внутри презерватива.

Он закрыл глаза.

В голове, против воли, всплыло другое лицо.

Эля.

Она сидела на кровати. Белое платье. Коса растрепалась. Заплаканные глаза. Она смотрела на него, не так, как Лина, не с усталым безразличием, а с ненавистью. С чистым, ледяным презрением. «Ты животное. Ты пёс».

Имплант в основании черепа пискнул, предупреждающе.

Герман открыл глаза. Выдернул мысли. Сжал челюсти так, что заныли пустые дёсны.

Нет. Не думать о ней. Не сейчас. Никогда.

Он перевернул Лину на спину. Она ойкнула, ударилась локтем о спинку койки. Он раздвинул её ноги шире, закинул себе на плечи и вошёл снова, теперь спереди. Её лицо было прямо перед ним. Уставшее, равнодушное, с размазанной тушью под глазами. Она смотрела в потолок. Не на него.

В такой позе он видел всё. Её плоскую грудь, вздрагивающую при каждом толчке. Её живот, впалый, с выступающими рёбрами. Её половые губы, растянутые вокруг его члена, покрасневшие, влажные от выступившей наконец смазки. Клитор набух, тело реагировало, даже если разум молчал.

Он трахал её глубоко, вбивая член до самого основания. Лобковые кости сталкивались. Её таз был острым, выступающим вперёд. Его лобок, жёстким, со шрамами. Кожа тёрлась о кожу, оставляя красные следы. Его мошонка ударялась о её промежность, ритмично, с каждым толчком.

Он наклонился ниже, упираясь руками в матрас по обе стороны от её головы. Капли пота падали с его лба на её ключицы. Дыхание сбилось. Темп ускорился. Он смотрел вниз, туда, где их тела соединялись. Член входил и выходил, блестящий от смазки, обтянутый мутным от трения латексом.

Оргазм накатил резко, без предупреждения, как всегда после долгого воздержания. Сперма ударила в латекс, горячая, густая, спазматическая. Первый выброс был самым сильным, он почувствовал, как головка раздулась, как уретра запульсировала, выбрасывая белёсую жидкость толчками. Раз, второй, третий, член сокращался внутри неё, выжимая остатки. Презерватив натянулся, наполняясь. Сперма скапливалась у кончика, горячая и липкая.

Герман замер в этой позе, нависая над ней, прижавшись пахом к её паху. Дышал тяжело, рвано. Сердце колотилось в груди. Пот стекал по вискам, смешиваясь со шрамами.

Лина лежала неподвижно, глядя в потолок. Её грудь равномерно вздымалась и опускалась. Ей было всё равно.

Через минуту он вышел. Её влагалище сжалось, отпуская его. Он стянул презерватив, латекс был полон, тяжёлый, с белёсой жидкостью, собравшейся в кончике. Внутри ещё плавали сгустки, остатки спермы, уже начавшей густеть. Завязал узел, бросил в мусорное ведро у тумбочки. Потянулся за брюками.

— Сигарету? — спросила Лина, не меняя позы.

— Я не курю.

— А зря. Помогает.

Он оделся. Молча. Она осталась лежать на койке, голая, равнодушная, с красными следами от пальцев на бёдрах и липкой влагой между ног. Когда он открыл дверь, она бросила ему в спину:

— Странный ты. Обычно они хотят обниматься. Или плачут. Или просят прощения.

— Я не обычный.

— Я заметила.

Он закрыл дверь и пошёл к выходу.

_____

В машине было тихо.

Герман сидел на водительском сиденье, откинув голову на подголовник. Дождь барабанил по крыше. Дворники мерно скользили по лобовому стеклу. Салон пах виски и чужими духами, дешёвыми, приторными, с нотой мускуса.

Он всё ещё чувствовал её запах. Лина пахла табаком, порошковым дезодорантом и ещё чем-то, железистым, сладковатым. Запахом секса. Он пропитал его кожу, его одежду, его волосы. Первая женщина за две недели. Первая после подписания контракта. Первая после Эли.

Он сидел в темноте и думал.

Секс вышел именно таким, каким он хотел. Грубым. Механическим. Без поцелуев. Без взглядов. Без имён. Он получил разрядку, физическую, животную, и этого было достаточно. Но где-то на грани сознания, там, куда он запрещал себе заглядывать, пульсировала мысль: он трахал Лину и думал о другой.

Не о мести. Не о том человеке с ножом.

Об Эле.

Это было неправильно. Опасно. Идиотски. Имплант пищал каждый раз, когда её лицо всплывало в голове. Но он не мог контролировать это. То, что он глушил две недели, намордником, тишиной, дисциплиной, прорвалось в момент, когда он потерял контроль. В момент, когда его тело взяло верх над разумом.

Он думал о ней. О её ледяных глазах. О её голосе, «Ты пёс. Собаки стоят на коленях». О том, как она сидела на кровати, прямая и злая, и смотрела на него сверху вниз. О том, как она спала, беззащитная, но всё равно чужая.

И от этих мыслей ему становилось тошно.

Не от стыда. Не от вины. От осознания: она пролезла в его голову. Пробралась. Зацепилась. А он даже не заметил когда.

Герман сжал руль обеими руками. Костяшки побелели. Он смотрел на дождь, на размытые огни парковки, на пустую промзону и пытался вытравить её образ. Не выходило.

Лина сказала: «Странный ты. Обычно они хотят обниматься. Или плачут. Или просят прощения». Он не был обычным. Но то, что с ним происходило сейчас, было хуже любой странности. Он терял фокус. Он позволял себе думать о той, которая была под запретом. О той, ради которой он носил намордник.

Он посмотрел на пассажирское сиденье. Намордник лежал там, стальной, холодный, безмолвный. Ждал его, как верный пёс ждёт хозяина.

Герман взял его в руки. Провёл пальцами по прутьям. Холодные. Всегда холодные.

Вот оно. Вот его спасение.

Намордник был не просто защитой для неё. Он был клеткой для него. Он не давал ему чувствовать. Не давал думать. Не давал желать. В нём он снова становился функцией. Зверем. Цербером.

Он поднёс намордник к лицу. Приложил к щекам. Застегнул ремни на затылке, туго, до боли. Сталь впилась в натёртую кожу, и эта боль была как ледяной душ. Отрезвляющая. Очищающая.

Имплант пискнул, подтверждение. Намордник на месте.

Он поднял глаза к зеркалу заднего вида.

На него смотрел зверь.

Сталь закрывала половину лица. Скрывала шрамы, перекошенный рот, пустые дёсны. Скрывала всё, что делало его человеком. В зеркале был цербер. Пёс. Функция. Чужой.

«Снова зверь», подумал он. И впервые за эту ночь почувствовал что-то похожее на облегчение.

Он завёл мотор и выехал с парковки.

_____

Возвращение вышло не таким тихим, как он планировал.

Когда Герман вошёл через чёрный ход, в коридоре горел свет. Не тусклая дежурная лампа, как обычно, а полное освещение, яркое, режущее глаза. И у двери кухни стоял человек.

Не толстый охранник с его поста. Другой.

Высокий, сухощавый, с крысиным лицом и сальными волосами, зачёсанными назад. Он курил, прислонившись к косяку, и стряхивал пепел прямо на пол. Когда Герман появился в коридоре, он поднял глаза и растянул губы в улыбке. Улыбка была неприятной, слишком много зубов, слишком мало тепла.

— О, цербер вернулся. Я уж думал, ты сдох где-то под забором.

Герман остановился.

Он знал этого человека. Виктор. Старший смены. Из тех, кто не марает руки, но с удовольствием смотрит, как марают другие. В особняке его не любили даже свои.

— Ещё нет, — ответил Герман глухо.

— Жаль, — Виктор затянулся, выпустил дым в его сторону. — От тебя несёт, знаешь? Шлюхи, выпивка. А я-то думал, церберы святые. Намордник, то, сё. А ты, оказывается, такой же, как мы.

Герман ничего не ответил. Он стоял неподвижно, глядя на Виктора сквозь стальные прутья.

— Что молчишь? Язык проглотил? — Виктор отлепился от косяка и шагнул ближе. Он был на полголовы ниже Германа, но держался нагло, как человек, уверенный в своей безнаказанности. — Или твоя маленькая сучка не разрешает тебе разговаривать со старшими?

Герман сжал кулаки. Имплант предупреждающе пискнул, уровень агрессии повысился. Он заставил себя разжать пальцы.

— Я на посту, — сказал он ровно. — Пропусти.

— А то что? Укусишь? — Виктор рассмеялся, но шаг в сторону всё же сделал. — Ладно, иди. Стереги свою принцессу. Только знаешь что, цербер? Будь осторожен. Я слышал, ты ей понравился.

Герман замер.

— Что ты сказал?

— То, что слышал. — Виктор затушил сигарету о стену, бросил окурок на пол. — Она приказывает тебе стоять на коленях. Заставляет ночевать в комнате. Доверяет. Это нравится не всем. Кое-кто уже поговаривает, что цербер слишком близок к подопечной. А ты знаешь правила: если между цербером и подопечной что-то возникает, цербера убирают. Вместе с подопечной.

Он развернулся и пошёл по коридору, насвистывая какую-то мелодию. Шаги затихли. Свет погас, Виктор щёлкнул выключателем на другом конце.

Герман остался в темноте.

Он стоял неподвижно, переваривая услышанное. Кое-кто уже поговаривает. Это означало, что слухи ползут. Что Марта не умеет держать язык за зубами. Или охрана заметила что-то. Или... да какая разница. Факт один: то, что происходит в комнате Эли, перестало быть тайной.

Это было плохо. Очень плохо.

Если Клан решит, что между ними что-то есть, его уберут. Не убьют, контракт не позволит. Но отзовут. Уберут из особняка. Дадут другого цербера, того, кто не стоял на коленях, кто не делился секретами, кто не нюхал её волосы сквозь шёлк ширмы.

И тогда прощай, имя. Прощай, месть. Прощай, семь лет поисков.

Герман поднялся по лестнице на второй этаж. Остановился у двери Эли. Прислушался. Она спала, дыхание было ровным, спокойным. Без кошмаров.

Он тихо приоткрыл дверь и вошёл. Встал за ширмой.

В комнате пахло ею. Не духами, она не пользовалась духами. Просто её собственный запах: чистый, едва уловимый, как ландыши. Или вербена. Он так и не разобрался. Но он узнавал его среди сотен других. И это было проблемой.

Он должен был перестать замечать. Перестать слышать её дыхание. Перестать думать о ней, когда трахает проститутку. Перестать быть человеком.

Снова зверь. Только зверь. Иначе конец.

Герман закрыл глаза и заставил себя думать о главном. Не о ней. Не о Викторе. Не о слухах. О человеке, который держал нож. О его смехе. О его глазах. О том дне, когда он найдёт его и сделает с ним то, что тот сделал с ним. Медленно. Долго. С наслаждением.

Имплант пискнул, уровень агрессии понизился до нормы. Мысли вошли в безопасное русло.

Герман выдохнул.

Игры кончились. Намордник на месте. Зверь на посту.

Впереди был новый день. Новые приказы. Новые колени. И где-то за горизонтом имя. Только оно имело значение. Всё остальное, грязь, пот, запах дешёвых духов, колкие слова Виктора, было просто шумом. Фоном. Пылью.

Он справится. Он всегда справлялся.

Но в тишине ночи, когда Эля заворочалась во сне, он поймал себя на том, что снова прислушивается к её дыханию. Не как охранник. Не как цербер.

Как мужчина.

Он приказал себе остановиться. Имплант пискнул снова, предупреждающе.

Герман сжал кулаки и уставился в стену.

Ничего. Он выдержит. Он обязан. Ради имени. Ради мести. Ради всего, что у него осталось.

А всё остальное неважно. Совсем неважно.