5

Женщины смотрели на Валентину завистливо и злобно, но это ее нисколько не задевало. Наоборот, гладило по шерстке. А вот мужчины… Мужчины тоже смотрели, еще как! Достаточно было проявить хоть капельку ответной заинтересованности — и дело в шляпе.

Но… не проявлялось. Никак не проявлялось. Не получалось. Не откликалось ничего в ней на эти жадные взгляды. То есть задачу поставленную она могла выполнить по щелчку пальцев, но предприятие теряло всякий смысл.

Переспать с первым попавшимся мужиком лишь потому, что тот ее захотел? А ей какой с этого профит? Только сознание, что и Грымзу могут хотеть? Маловато будет, товарищи!

Сразу все вокруг потускнело. И вино показалось кислым, и мед приторным, и сыр завонял грязными носками. И музыка противно забуровила в уши своими «тыц-тыц-тыц». Пожалуй, стоило признать эскападу неудавшейся и поехать домой. Завтра рабочий день. И так весь офис будет обсуждать ее новую стрижку и цвет волос. Даже если придет без макияжа и в обычном сером костюме. Один выбросила, но еще достаточно осталось. До пенсии хватит. Как и сознания своей полной никчемности.

Работайте, Валентина Григорьевна, снабжайте страну медицинским оборудованием, вот ваше назначение. А секс оставьте тем, у кого зажигалка работает без надувных подначек. Тем более, как выяснилось, у вас и с ними не работает. Только и хватило на то, чтобы внешнее поменять, а внутри-то ничего не изменилось. Как была Грымзой и лягушкой, так и осталась, хотя и в новой шкурке за хреналион денег.

И так себя вдруг стало жаль, что аж слеза набежала — и смыла линзу. Та куда-то сползла, глаз затуманило, а когда Валентина попыталась поправить, скомканная пленочка осталась на пальце. От мысли о том, что надо идти в туалет и ставить новую, стало совсем тоскливо.

Прикрыв лицо рукой, Валентина сняла и вторую. Мир погрузился в зыбкую размытость. Она открыла сумку, достала очки — и положила их обратно. Уж больно страшными они теперь выглядели. А еще хотелось ненадолго отгородиться от всего мира. Спрятаться за эту зыбкость. Допить в ней вино и тогда уже вызвать такси.

— Разрешите? — Рядом остановился какой-то мужчина. — Свободных мест нет.

Его лицо тоже было размытым, но голос звучал приятно.

Да пусть, подумала Валентина, все равно уходить.

— Пожалуйста, — кивнула она.

Мужчина не клеился, на общение не набивался. Просто сидел, пил принесенный официантом коньяк, думал о чем-то своем. И это задумчивое молчание неожиданно оказалось в унисон с ее собственным. Оно не раздражало, не напрягало, не давило. Просто текло параллельным потоком, и рядом с ним было спокойно. Даже уходить как-то расхотелось.

Поэтому Валентина неторопливо допила вино и только тогда подозвала официанта, чтобы расплатиться.

— Уже уходите? — спросил мужчина. — Жаль.

— Почему? — в ответ спросила она, поморщившись от того, как глупо это прозвучало.

— Не знаю. — Он пожал плечами. — Рядом с вами было… не знаю… приятно, что ли. И один, и в то же время не один. Вы где-то глубоко в себе, я, наверно, тоже. Не со всеми рядом можно молчать. Не люблю этот праздник, если честно.

— Это праздник влюбленных. А если у тебя нет пары, еще острее чувствуешь свое одиночество. Особенно когда пытаются ткнуть в него носом. Как будто это твоя вина, а не беда. Идешь в толпу, чтобы не оставаться наедине с собою, но это не помогает. Наоборот.

— Вы правы.

Валентина испугалась, что сейчас он ляпнет какую-нибудь пошлость. Например, что такая красивая женщина не должна быть одна, и все очарование будет разрушено. Но мужчина молчал. А когда заговорил, сказал совсем не то, чего она ожидала:

— Счастье делает людей черствыми.

— Если бы только счастье, — вздохнула Валентина. — Когда тебя предают, ты сначала ненавидишь весь свет, а потом прячешься за бронированным стеклом. Чтобы никому больше не удалось это повторить. А через какое-то время понимаешь, что тебе нет никакого дела до других. Пусть живут как хотят, лишь бы не трогали.

Промелькнул рой мгновенных воспоминаний-вспышек — как искры от костра.

«Прости, Валя, я ухожу. К Ирине».

«Извини, Валь, но ты сама виновата. Если он выбрал меня, значит, ты не смогла его удержать».

Острая боль и тошнотворный запах крови. Заунывный вой скорой. Холодные руки врача.

«Мне очень жаль, но беременность сохранить не удалось…»

«Валечка, не переживай так, детка. Не последний мужчина на земле, найдешь получше. И ребенка еще родишь».

«Нет, мама, не хочу больше никого искать. Собирать себя по кусочкам, чтобы снова разбили? Слишком больно».

— Как странно! — Мужчина покачал головой. — Вы сейчас сказали то, о чем я думал весь вечер. Другими словами, но, по сути, именно то. Работаешь, спортом занимаешься, путешествуешь, с людьми общаешься. Делаешь вид, что все в порядке. А ощущение — как будто в батискафе на дне океана.

— А вокруг зубастые чудовища, которые сожрут тебя, если стекло вдруг лопнет. Точнее, то, что от тебя останется.

Зачем я все это ему говорю, с горечью спросила себя Валентина. Абсолютно незнакомому человеку, которого вижу впервые. Да нет, даже не вижу, только размытый силуэт. Хотя вот такому невидимке легче исповедаться. Не зря же в католических храмах священник в исповедальне за решеткой, чтобы его не было видно. Трудно говорить о личном, глядя человеку в глаза. Если только не знаешь точно, что больше никогда его не увидишь.