Глава 7

Я была тонкой яблонькой, растущей на краю обрыва. Здесь до меня никто не мог добраться, и я чувствовала себя в безопасности. На мои ветви садились птицы и клевали спелые яблоки. А я улыбалась, глядя на это.

Лёгкий ветерок, обдувавший мои ветви, стал сильнее. Яблоки посыпались вниз, исчезая в покрытой туманом бездне. А за ними начали слетать листья. Но ветер всё не унимался. Меня трясло и качало над обрывом.

– Мисс Крунс, – сказал ветер, – мисс Крунс, проснитесь.

И я проснулась.

Ветер, то есть мсье Милфорд сидел на краю моей кровати и тряс меня за плечо.

– Я уезжаю, мисс Крунс, – сообщил он, когда я судорожно натягивала одеяло до самой шеи.

Тоже мне новость, ещё вчера за завтраком сказал. Зачем было врываться ко мне в спальню ни свет ни заря? Мсье Милфорд, видимо, уловил мой скептический настрой, потому что немедленно отодвинулся, а потом и вовсе поднялся с кровати. И даже отвернулся, дабы ни смущать меня.

Надо же, в ком проснулся джентльмен.

– Хочу напомнить, что вам и Лючине запрещено покидать поместье.

– А если мы захотим прогуляться? – легкомысленно поинтересовалась я.

– Гуляйте внутри ограды, – предложил он.

– А если… – попыталась я разведать границы дозволенного.

– Нет, – жёстко отрезал мсье Милфорд. Джентльмен закончился, и, словно подтверждая это, он снова повернулся ко мне. – Вам запрещено выходить и точка. Понятно?

– Чего уж непонятного, – пробормотала я про себя, но под хмурым взглядом работодателя вслух произнесла совершенно другое: – Понятно, мсье Милфорд.

– Я рассчитываю на ваше благоразумие, – уже спокойнее произнёс он и добавил: – Вернусь через три дня. Надеюсь, всё будет хорошо.

– Обязательно, мсье Милфорд, – улыбнулась я образцово-показательно, кутаясь в одеяло, и добавила про себя: «Да идите вы уже».

Но он почему-то не спешил уходить. Смотрел на меня задумчиво и как-то… странно. И когда я также уставилась на него, и наши взгляды встретились, мсье Милфорд смутился и отвернулся, двинувшись к выходу.

– До свидания, мисс Крунс, – бросил он, прежде чем выйти из комнаты и оставить меня одну.

Я выбралась из кровати, кутаясь в одеяло, и подошла к окну. На меня смотрели серые сумерки раннего осеннего утра. Посреди двора стоял мехомобиль и фыркал клубами дыма.

Надо же, не думала, что мсье Милфорд такой продвинутый. Мне он показался ретроградом, если судить по его неотёсанности.

Предмет моих раздумий в этот момент вышел из дома и забрался в мехомобиль. Дёрнул рукоятку, повернул колесо и механический монстр послушно покатился вперёд.

Мсье Милфорд обернулся, и я отскочила от окна. Вот же медведь – почуял мой взгляд. Я выждала немного и снова подошла к окну. Двор был пуст. Уехал. И сразу на душе стало пусто.

Я зло мотнула головой, прогоняя непонятные и ненужные эмоции, скинула на кровать одеяло и отправилась умываться. Потом вернулась и, увидев, что постель не заправлена, скорчила гримасу. Снова забыла, что я теперь гувернантка и должна сама убирать за собой.

Кое-как расправила одеяло, накрыла сверху покрывалом. Как могла, постаралась расправить вездесущие складки, которые никак не хотели разравниваться. Пришлось махнуть на них рукой – мне это мастерство недоступно.

Лючина ещё спала, и я не стала её будить. Хотелось осмотреть своё хозяйство и приготовить девочке завтрак. Точнее доказать себе, что могу это сделать.

Я ведь взрослая самостоятельная женщина. У меня ответственная работа – сформировать из неокрепшего детского ума настоящую леди.

Размышления мне нравились. Я чувствовала себя нужной. И к моменту прихода в кухню была полна пыла сотворить настоящее чудо.

Чудо-завтрак – звучит отлично.

Так, посмотрим, что нам оставил мсье Милфорд.

Кладовая была полна, как будто озяин уехал не на три дня, а на три месяца. С голоду мы с Лючиной точно не умрём, даже если очень постараемся.

С потолка свисал копчёный окорок. В ящиках на полу лежали овощи и корнеплоды. В мешочках на полках ждали своего часа крупы. В жестяных банках я нашла сухофрукты.

И эта находка решила дело – приготовлю-ка я вкусную сладкую кашу на завтрак моей маленькой воспитаннице.

Я взяла мешочки с крупой, сахаром и банку с сухофруктами и вынесла всё это богатство в кухню, выгрузив на стол. Нашла небольшую кастрюльку, налила в неё воды и поставила на плиту.

Точно. Нужно ещё развести огонь.

С этим возникли некоторые трудности, всё же печь я ещё никогда сама не растапливала. Хотя поленья уже могла подбросить после стажировки в доме Овсянки.

К счастью, хотя бы искать дрова было не нужно. В большой корзине у печи оказалось достаточно. Сверху лежал листок бумаги. На нём размашистым почерком было написано: «Не сожгите дом. Пожалуйста».

Вот ведь… медведь.

Я скомкала листок и бросила его в печь – сожгу первым делом. И вообще – если мсье Милфорд так мне не доверяет, зачем оставил присматривать за своей дочерью? Нанял бы уже кухарку, пусть готовит. Горничная бы убирала дом. Ну а я учила Лючину тому, что должна знать шестилетняя леди.

А не вот это вот всё…

Я обвела взглядом фронт работ и вздохнула. Всё же работать – очень непросто. Но я была уверена, что справляюсь. Поэтому сунула в печь несколько поленьев, подсунула под них бересты, приготовленной тут же, и зажгла спичку. После чего с чувством выполненного долга и ощущением, что всё оказалось не так и сложно, закрыла заслонку.

А спустя несколько секунд из-за дверцы повалил чёрный горький дым.

В первый миг я подумала, что всё не так уж и страшно. Дыма было совсем немного. Сейчас он рассеется, и в печи разгорится весёлый уютный огнь.

Но он не рассеивался, к тому же с каждым мгновением дыма становилось всё больше и больше. Я начала кашлять. Подбежала к окну и распахнула створки, с жадностью вдыхая свежий холодный воздух.

Похоже, печь придётся затушить. Я открыла дверцу, и на меня пахнуло жаром и гарью. Огонь-то разгорелся, вот только как убрать дым?

Я взяла ведро, наполовину наполненное водой, и плеснула в жерло печи. Внутри зашипело, и дым повалил ещё сильнее. Меня окружило настоящее дымное облако. Я раскашлялась и, зажимая лицо подолом платья, рванула к второму окну.

Распахнув всё настежь, убежала из кухни, плотно закрыв за собой дверь. Оперлась на створку и прижалась к ней спиной.

На душе было муторно.

Мой первый же рабочий день, даже первое утро, обернулось катастрофой. Я ничего не умею. Приготовление завтрака для меня – нечто недостижимое. Мы с Лючиной умрём от голода. А когда приедет мсье Милфорд, испуская дух, слабым голосом признаюсь ему, что это я во всём виновата. Попрошу прощения и покину этот мир.

Себя было очень жалко. И мою маленькую воспитанницу тоже. Груз вины в гибели невинного ребёнка давил невыносимой тяжестью.

– Ты почему плачешь? – спросила меня пока живая и здоровая Лючина. – Ой, а чего ты такая чумазая?

Я подняла на неё заплаканные глаза и призналась:

– Мы с тобой умрём от голода.

Потом, чуть успокоившись, рассказала о своей несостоятельности в качестве кухарки и призналась, что до этого никогда не растапливала печь.

Мы дождались, пока кухня проветрится, и зашли внутрь. Запах гари всё ещё держался, но, по крайней мере, дым больше не выедал глаза.

– Ты забыла открыть заслонку, – сообщила мне Лючина, проведя анализ моих ошибок, – поэтому дыму некуда было уходить.

Девочка потянула какую-то металлическую штуковину, глядя на меня так, будто это было что-то элементарное, что знал даже ребёнок.

– Откуда ты это знаешь? – поинтересовалась я.

Лючина смутилась, но ответила.

– Папа часто уезжает, и я топлю печку. Если не топить – холодно.

– А почему у вас нет прислуги, которая должна этим заниматься? – я уже успокоилась, и теперь была решительно настроена докопаться до истины.

Девочка покраснела и отвернулась от меня, мгновенно замкнувшись в себе.

– Ладно, неважно, – тут же пошла я на попятный. – Мы с тобой и сами справимся. Если, конечно, ты мне поможешь.

Последние слова я произнесла заискивающе, давая понять Лючине, что без неё мне не справиться. И это было вовсе не педагогическим ходом, а правдой. Хоть и не очень хотелось себе в этом признаваться.

На Лючину мои слова подействовали воодушевляюще. По крайней мере, она больше не пыталась уйти или отвернуться. Наоборот, охотно объясняла, что и почему нужно делать.

Девочка показала мне, как выгрести из печи мокрые обгорелые поленья и золу. Всю эту воняющую гарью гадость мы вынесли на улицу. Затем Лючина сложила в печь сухие дрова, проложив их берестой, и подожгла.

Я с некоторым трепетом ожидала нового облака чёрного дыма, но печь вскоре весело загудела, затрещали внутри поленья. А от плиты повеяло жаром.

– Ну, – повеселела я, – давай готовить завтрак. Предлагаю сварить сладкую кашу с сухими фруктами.

– Но ведь папа приготовил нам еду. Её нужно только разогреть, – засомневалась Лючина. И тоже призналась: – Я не умею варить кашу. Я всегда только грела…

На меня накатило вдохновение. Я встала в позу оратора. Одну руку положила себе на грудь, а другую отставила в сторону. Задрала подбородок и начала говорить голосом театральных актёров, не забывая добавлять пафоса:

– Мы с тобой – женщины, а женщины могут всё, если захотят. Мы не обязаны во всём слушаться мужчин. И если мы хотим кашу на завтрак, мы можем сварить кашу!

– Хм, – девочка подхватила мою игру, приложила к подбородку указательный палец, как будто размышляя, а потом улыбнулась: – Давай варить кашу.

И я поздравила себя с очередной педагогической победой. Кажется, мне удалось найти подход к ребёнку. Пусть и выставила себя неумёхой.

Кастрюльку мы выбрали небольшую, потому что нас – всего две девушки, и кушаем мы мало, чтобы не растолстеть. Насыпали две трети крупы, добавили побольше сахара, потому что каша должна быть сладкой. Насыпали сухофруктов. И залили всё водой, так, чтобы она примерно на один палец не доставала до края. Потом накрыли кастрюльку крышкой и приготовились ждать.

А чтобы жать было нескучно, я принесла из своей комнаты несколько книг, собираясь сразу же проверить уровень подготовки моей первой (и единственной пока) ученицы.

Чему-то же её учили?

На книги она смотрела как на чудо. И я возгордилась тем, что выбрала правильные – с яркими иллюстрациями, крупным шрифтом, доступным текстом.

– Прочитай мне, пожалуйста, эту строчку, – попросила Лючину, указав на предложение под картинкой, где ушастый заяц грыз огромную морковку.

Девочка поникла, снова опустила глаза и даже отошла на шаг от стола. Наверное, это ещё слишком сложно. Попробуем что-то попроще, я перелистнула несколько страниц назад, почти в самое начало учебника, остановившись на картинке, где женщина в тёмном платье с фартуком мыла окно.

– Ладно, давай сначала прочитаем это, – предложила Лючине.

Она покачала головой, сначала неуверенно, а затем всё быстрее. И, отвернувшись от меня, двинулась к выходу. Что происходит? Но сообразить я не успела, от печи раздалось шипение и треск.

И кинув быстрый взгляд в ту сторону, я вскочила на ноги с криком:

– Наша каша убегает.

К плите мы подбежали одновременно. Крышка на кастрюльке подпрыгивала, и каша мощными толчками выбиралась наружу.

– Что делать? – я растерянно смотрела на это булькающее и шипящее действо. Ведь каша, оказавшись на горячей плите, очень быстро обугливалась и начинала источать запах горелого.

– Надо её передвинуть туда, где не так жарко, – первой сообразила Лючина.

Мне это показалось отличным решением. Я схватилась за металлическую ручку и потянула кастрюлю к краю плиты.

– Ой-ой, – пальцы обожгло болью, я отпрянула и тут же затрясла обожжённой рукой. – Ой, как больно-то.

Не раздумывая, рванула к раковине, повернула медный вентиль, и на ожог полилась ледяная вода. Пальцы тут же занемели от холода, но как только я попыталась перекрыть воду, рука начинала пульсировать от боли.

Очень скоро я начала стучать зубами. Сконцентрировавшись на своей беде, лишь краем сознания отмечала, что Лючина взяла полотенце, сложила его втрое и этой прихваткой потянула кастрюлю к краю плиты. Каша тут же перестала убегать через край. Шипение прекратилось.

И почему я сама не догадалась взять полотенце?

Думать об очередном промахе не хотелось. К счастью, мне было так больно, что душевные надрывы от собственной несостоятельности отошли на второй план.

Лючина вышла из кухни и вернулась через пару минут с рулоном плотного полотняного бинта и непрозрачной баночкой, на этикетке которой было нарисовано пламя.

– Иди сюда, – позвала Лючина, положив свою ношу на стол и подвинув локтем книги.

Я в очередной раз завинтила воду, мгновенно почувствовав болезненную пульсацию ожога. По ощущениям было, как будто с пальцев заживо сдирали кожу.

Лючина вытащила деревянную пробку из баночки, зачерпнула пахучей коричневой мази с травяными вкраплениями и густо намазала мои пальцы, затем замотала каждый из них бинтом.

– Моя расчудесная спасительница, – прослезилась я. – Спасибо, спасибо.

Мазь дала почти мгновенный эффект, жжение и пульсация ослабли, а затем и вовсе прекратились. А то, что обмотанные пальцы похожи на бледные толстые сардельки, как-нибудь переживу. Всё равно мой позор видит только Лючина.

Девочка с чувством гордости оглядела мою руку и вопросительно взглянула на меня.

– У тебя явные лекарские способности, – похвалила я воспитанницу. – Ты не теряешь головы в критических ситуациях. Это большая редкость для твоего возраста.

– Папа иногда возвращается раненый, я помогаю, – смутилась девочка, но было видно, что моя похвала ей приятна.

– Ты молодец, – я потрепала её по голове здоровой рукой, от чего она привычно увернулась.

– Как думаешь, каша уже готова? – перевела тему.

Мы окружили кастрюльку, с подозрением приглядываясь к горелым потёкам на стенках. Я взяла свёрнутое Лючиной полотенце и приподняла крышку. На меня смотрело невзрачное светло-коричневое варево с тёмными вкраплениями сухофруктов и некрасивой серой пенкой, налипшей по краям.

Есть это совершенно не хотелось.

Но и признаваться в собственной несостоятельности тоже. Поэтому я улыбнулась и попросила Лючину:

– Принеси, пожалуйста, тарелки. Наш завтрак готов.

Девочка с сомнением смотрела на кашу, а потом перевела взгляд на меня. Моя улыбка стала ещё лучезарнее. А Лючина направилась к буфету, но в каждом её движении проскальзывала неуверенность. Поставив передо мной тарелки, она вернулась к столу, как будто не решалась находиться поблизости.

Я взяла деревянную ложку и решительно воткнула её в кастрюльку. Поначалу пошло очень мягко, а затем движение ложки замедлилось, и мне пришлось приложить усилие, чтобы протолкнуть её глубже.

И что там такое твёрдое? Вроде же крупа должна была развариться?

С трудом выковыряв большой кусок каши, я положила его на тарелку. Каша намертво пристала к ложке и отказывалась её покидать. Я легонько махнула рукой, чтобы сбить прилипший ком. Но это не помогло. Тогда я махнула сильнее. И ещё сильнее. И ещё…

Ком каши, отлепившись от деревянной ложки, пролетел через всю кухню и воткнулся в стену, прямо в то место, где висела большая и подробная карта Западного леса. На бумаге виднелись пометки, сделанные рукой мсье Милфорда.

Точнее, уже не виднелись. Если совсем точно, то всё же виднелись, но не все. Ведь точно из центра карты медленно сползал вниз комок из каши, оставляя за собой жирную неровную полосу.

Впрочем, прополз он не так и много, а потом смачно шмякнулся на пол.

Мы с Лючиной, как завороженные, наблюдали за этим действием. Только на моём лице отражался ужас от осознания содеянного. А вот взгляд девочки горел восхищением.

– Папа тебя убьёт, – предрекла она и добавила: – А потом уволит.

– Почему? – мой голос ощутимо подрагивал.

– Он два года рисовал эту карту, – она склонила голову к плечу и с прищуром смотрела на меня, будто уже представляя, как мсье Милфорд станет меня убивать. – И каждый раз, когда возвращается из поездки, заполняет новые места.

Я снова перевела взгляд на карту и увидела, что некоторые зоны ещё не закрашены. И как назло, все пустые участки располагались по краям, а пострадавший от каши центр полностью разрисован.

Да, некрасиво получилось.

Впрочем, паниковать рано.

– Я попробую отмыть карту и заново раскрасить, – нашла я выход. – Когда твой папа вернётся, она будет как новенькая.

Лючина промолчала, но в этой тишине мне слышался скепсис.

– Знаешь что, давай-ка завтракать, на пустой желудок такие вопросы не решаются, – постановила я.

И предприняла новую попытку разложить кашу по тарелкам. На этот раз была аккуратнее и махала ложкой не так активно. А потом и вовсе догадалась очищать её о край тарелки. Процесс накладывания пошёл гораздо веселее. И вскоре мы с Лючиной сели завтракать.

Уже с первой ложки стало понятно, что с кашей что-то не так. Я любила разваренные крупинки, отдающие свою сладость фрукты, сливочный вкус, остающийся от тающего на языке масла.

А тут всего этого не было.

Зато был горелый привкус, хрустящая на зубах, почему-то так и не разварившаяся крупа. И даже масло не спасало положения, наоборот – вызывало изжогу.

Я пыталась не потерять лицо и делала вид, что ем кашу, собирая по несколько крупинок с самого края ложки. А Лючина понуро ковырялась в тарелке, стараясь раскрошить крупные куски на более мелкие, а потом размазать содержимое ровным слоем.

За столом повисло напряжённое молчание.

Спустя полчаса мучений, стало понятно, что нужно искать пути отступления.

– Давай считать, что наш первый урок кулинарии прошёл успешно, – предложила я, а Лючина вскинула на меня удивлённый взгляд. Да уж, на успешный урок это было похоже мало. Но признаваться в своей кулинарной несостоятельности будет педагогической ошибкой, поэтому я невозмутимо отодвинула тарелку и ровным голосом спросила: – А что там твой папа оставил из еды?

Девочка просияла и вскочила из-за стола.

– Я сейчас! – с этим криком она ускакала в холодную кладовую и вернулась спустя полминуты, с трудом неся тяжёлый чугунный котёл.

Чувствуя облегчение от того, что мы всё-таки не умрём с голоду, я помогла донести ношу до стола и открыла крышку, с удовольствием втянув запах жаркого.

Всё же мсье Милфорд – просто чудо и очень заботливый человек. Зря я считала его грубым мужланом. Беру все свои слова обратно. Мы переложили жаркое в кастрюльку поменьше и разогрели на плите.

– В кладовой есть ещё овощи, – вдруг вспомнила Лючина и тут же покраснела, добавив: – Он сказал, что если мисс гувернантка не отрежет себе пальцы, можно сделать салат.

Похоже, я поторопилась с переоценкой своего отношения к мсье Милфорду. Всё-таки он настоящий грубиян.

– Давай салат мы сделаем на ужин. Он лёгкий и не повредит фигуре, – нашлась я, удачно вспомнив то, чему нас учили в пансионе. – А вот завтрак – самый важный приём пищи, поэтому жаркое нам подойдёт. Оно даст много сил для продуктивного дня.

Второй завтрак прошёл намного веселее первого. К счастью, мсье Милфорд умел готовить. По крайней мере, жаркое у него получилось потрясающим.

Мы с Лючиной серьёзно проголодались, пока возились по кухне, и в два счёта умяли свои порции. Несколько секунд я даже раздумывала, не разогреть ли добавку. Но потом вспомнила об угрозе голодной смерти и решила растянуть наши запасы съедобной еды на максимально долгий срок. Вдруг мсье Милфорд задержится в лесу.

А уж что-то несъедобное я всегда смогу приготовить.

Но оставим это на самый-самый крайний случай.

Надеюсь, он не наступит.

После завтрака Лючина привычно отправилась мыть посуду. Я задушила малодушный порыв позволить ей сделать это в одиночку и отправилась помогать. С грустью наблюдала за тем, как краснеет от холодной воды моя кожа.

Почему-то нагреть кастрюльку с водой на плите мы не догадались.

Когда вся посуда была перемыта, встал вопрос об оставшейся каше.

– Давай отдадим её вашей собаке, – с сомнением предложила я, всё же животные мне нравились. И несчастный пёсик вовсе не виноват, что я не умею готовить.

– У нас нет собаки, – удивила меня Лючина.

– Как нет? – теперь уже пришёл мой черёд удивляться. – Я встретила её, когда только приехала. Это огромное чудовище так напугало меня, что у меня до сих пор трясутся коленки. Забыть такое невозможно.

Я подвигала коленками, чтобы вызвать у девочки улыбку. Но, к моему удивлению, Лючина покраснела и отвернулась, делая вид, что увлечена вытиранием уже давно сухой тарелки.

– Или это не ваша собака? – догадалась я.

– Не наша, – с явным облегчением согласилась с моей версией девочка.

– Наверное, она где-то сделала подкоп и перебралась на вашу территорию, – успокоила я её, сделав вид, что поверила.

А сама задумалась. Что-то с этой собакой не то. Может, Лючина завела её втайне от отца и боится признаться мне. Мы ведь совсем недавно познакомились. Доверие девочки я ещё не завоевала. Вот и не делится своими тайнами.

Но это мы исправим.

Я пошла на хитрость.

– Я пойду в свою комнату за красками, а ты, пожалуйста, вымой кастрюлю из-под каши, – думаю, это достаточно продуманный план: если Лючина скрывается от меня, то в моё отсутствие она точно решится покормить собаку. Поэтому не буду ей мешать.

* * *

Анна ушла и не видела, как Лючина тщательно и даже с каким-то остервенением выскребла всю кашу из кастрюли и выбросила её канализацию. После чего вымыла посудину и поставила на отведённое ей место на полке.

Если бы гувернантка решилась проследить за девочкой, то догадок и сомнений по поводу таинственной собаки у неё стало намного больше.

* * *

Достав из сумки маленький сундучок с кистями и красками, а также листы белой бумаги, я вернулась в кухню.

Лючина стояла возле карты, ковыряя ногтем засохшие следы от каши. Услышав мои шаги, девочка обернулась и подошла к столу, куда я поставила принадлежности для рисования.

– Думаешь, получится? – она наблюдала, как я достаю и раскладываю кисти и карандаши.

– Уверена, – ответила, вовсе не чувствуя этой самой уверенности, но надеясь, что у меня выйдет вернуть карте прежний вид. Хотя бы приблизительно. – Только сначала давай её отмоем.

Лючина набрала в кастрюльку воды. И мы, вооружившись тряпками, попытались смыть следы каши.

Признаюсь сразу, что получилось у нас не очень. Точнее кашу-то мы смыли, с этим сложностей не возникло. Но вот вместе с ней смылись и нанесённые рисунки, а те, что остались, размазались. Теперь узнать, что раньше было изображено в центре карты, было не возможно. Хорошо, что бумага была прочной и не порвалась, а лишь… немного деформировалась.

Мы с Лючиной тоскливо переглянулись.

– Папа расстроится, – чуть не плакала она.

– Погоди киснуть! – у меня появилась идея. – Раз уж мы всё равно испортили карту, и назад ничего не вернуть, давай разрисуем её? Внесём свой вклад в папину работу?

– И папу нарисуем? – оценила девочка идею.

– И папу, – согласилась я. Чего уж теперь мелочиться, понятно было, что мсье Милфорд открутит мне голову, как только войдёт в кухню. Так хоть получу удовольствие от творчества напоследок.

Обсудив сюжет будущей картины, мы остановились на том, что необходимо изобразить папу возле лесного домика, в котором он (по нашим представлениям) ночует во время поездок. Рядом с домиком должны расти деревья и цветы (на них настаивала Лючина).

Нарисовать шедевр было предоставлено мне, а Лючина должна была раскрашивать. Но когда дело дошло до папы, девочка уже устала смотреть, как я рисую, и попросила попробовать самой.

Я не смогла отказать и теперь с душевным трепетом наблюдала, как моя ученица стоит на табурете и, высунув от усердия язык, тщательно выводит два овала – побольше и поменьше. К большому она пририсовала две длинные веточки с пятью прутиками. Я так поняла, что это пальцы. Зачем мсье Милфорд так их растопыривал, уточнять не стала, боясь спугнуть вдохновение.

Лючина вся преобразилась в этот момент. Исчезло смущение. Страх, то и дело мелькавший в её взгляде и опущенных плечах, полностью оставил её. Теперь это была обычная девочка, увлечённая интересным делом.

Повинуясь вдохновению, Лючина нарисовала рядом с крупным человечком ещё одного – маленького.

– Это ты? – не удержалась я от вопроса. Девочка только кивнула, не отрываясь от творческого процесса. Я была уверена, что малявка никогда не ездила с отцом в лес. Но то, что она рисовала себя рядом с ним, многое мне рассказало об их отношениях.

Лючина явно любила своего папу, а он любил дочь.

Когда она закончила и, окинув гордым взглядом свой шедевр, повернулась ко мне, я с трудом сумела удержать серьёзное выражение на лице. И… похвалила девочку.

Всё равно мсье Милфорд меня убьёт, так чего расстраивать ребёнка.

– У тебя прекрасно получилось, – с излишним энтузиазмом произнесла я, а потом добавила: – Чуть позже мы поработаем над анатомией человека. Но для первого раза – просто превосходно.

Лючина просияла от моей похвалы.

А потом мы раскрашивали картину. Девочка – себя и папу, а я домик, деревья, цветочную поляну, на которую, увлёкшись, добавила лесную полосатую кошку с выводком котят. Они играли с яркой бабочкой, опустившейся на нос одного из них.

Работа вышла долгой, трудоёмкой, но зато она сплотила нас с Лючиной и помогла лучше узнать друг друга. Завершили мы нашу картину ближе к вечеру, сделав лишь маленький перерыв на полдник, и выпили по чашке чая с намазанным на хлеб маслом.

И сейчас перемазанные краской, с растрепавшимися волосами, но безумно довольные, мы рассматривали наш шедевр.

– Папе понравится, – пообещала Лючина.

Я бы скептически хмыкнула, но не хотелось расстраивать девочку, поэтому коротко ответила:

– Угу.

Но без ложной скромности должна заметить, что получилось и вправду неплохо. Конечно, наш дуэт был ещё слишком молод. Мы только притирались друг к другу. И разные художественные стили бросались в глаза, как и подход авторов к реалистичности изображаемых объектов…

Стоп, я больше не ученица пансиона и не отвечаю заданный урок.

– Мы молодцы, – раздался рядом голос Лючины, отвлекая меня от мыслей.

– Да, – ответила я, забывшись и снова опустив руку, чтобы потрепать её по голове.

Видимо, Лючина тоже ненадолго забылась, потому что отстранилась лишь несколько секунд спустя.

С ужином проблем не возникло. Мы разогрели приготовленное мсье Милфордом жаркое. Лючина пыталась было настоять на салате, но я убедила её, что мы обе слишком устали, чтобы возиться с готовкой.

Она странно посмотрела на меня, но спорить не стала.

В своей постели я долго крутилась, наполненная эмоциями прошедшего дня. Так много всего случилось сегодня. Нового и неожиданного для меня. Я всё ещё переживала из-за испорченной карты. Но видела больше хорошего, чем плохого.

И пусть в первый раз растопить печь и сварить кашу у меня не получилось, зато, похоже, я нашла поход к девочке. Конечно, наши уроки протекают несколько… нетрадиционно. Но, думаю, постепенно всё войдёт в свою колею.

Главное, чтобы мсье Милфорд меня не убил и не уволил.