Глава 2

Пальцы дрожали, механически перелистывая плотные страницы с пожелтевшими краями. Шестерёнки в голове работали на износ, пытаясь придумать логическое объяснение.

Я умерла?

Где пресловутый тоннель, и поджидающие меня на том свете родственники?

Всегда гадала, как выглядели мои родные. У меня не было ни вещицы на память, ни фотки. А тут хоть познакомлюсь.

АЖ сердце кольнуло, но я лишь обрадовалась боли. Чувствую – значит жива.

– Пу-пу-пу, – протянула я, чуть надувая щёки. – Ну и влипла ты, Оля.

Ладно, прорвёмся.

Надо встать и осмотреться. К зеркалу подойти – интересно же, как я теперь выгляжу? И так уже понятно: худая, как тростинка. Запястья – спички, кожа бледная, вены просвечивают.

От резкого стука в дверь я вздрогнула, и книга, соскользнув с коленей, с громким стуком упала на пол. Прежде, чем я успела ответить, в комнату ворвался встревоженный мужчина.

В памяти чётко всплыло имя – Георгий Александрович Шувалов.

Отец.

На вид ему можно было дать все шестьдесят, хотя память услужливо подсказала цифру сорок восемь. На плечах заношенный сюртук из чёрного люстрина, на локтях заплатки. Серая рубашка с колом стоящим воротничком. Лицо пронизано морщинами. В поблекших глазах плескалась нешуточная тревога.

– Ольга! – хрипло воскликнул он, переводя взгляд с меня на упавший фолиант. – Тысячу раз тебе говорил, не губи своё здоровье! Сколько можно над книгами спину гнуть? До чахотки себя доведёшь!

Я едва не ляпнула, мол, простите, уважаемый, как связаны любовь к чтению и чахотка?

Но вовремя прикусила язычок. Вдруг у меня остался прежний голос? Чуть растерявшись, я виновато опустила глаза, и мужчина, покачав головой, растёр ладонями лицо.

– Свет мой, ну кому ты будешь нужна учёная? Знания – они токмо для мужчины хлеб, да и тот, сам видишь, не сахарный. Замуж тебе надо, Ольга. Читать-писать умеешь – и ладно, больше от бабы и не требуется. А гувернантку наймёшь для детей – и вовсе груз с плеч долой.

Я прикусила изнутри щёку, уговаривая себя не лезть на рожон. Не как его дочь, Ольга, а как учитель начальных классов с пятнадцатилетним стажем работы. Выскажи я всё, что думаю о подобных “замужах”, меня бы тут же засунули в местную дурку.

– Масленица на дворе! – Георгий (я всё ещё не могла представить, как называть его отцом), подошёл ближе и, нагнувшись, поднял книгу с пола. Вернув её на тумбочку, накрыл мою ладонь своей рукой – тёплой, от которой пахло дешёвым табаком. – Блины пекут, гулянья, заигрыш завтра. Сходила бы на ярмарку, присмотрелась бы, познакомилась бы с кем. А то сидишь тут одна, пылью над тетрадками дышишь.

Горло чувствительно сжалось. Невольно я вспомнила, как готовилась к поступлению в институт, игнорируя гулянки и развлечения. Присутствие мужчины давило на нервы, ведь я не испытывала к нему ничего, кроме неуместной жалости и неловкости.

Надо бы его спровадить и как следует обдумать сложившуюся ситуацию.

– Прости, от… – едва не оговорившись, я хрипло поправилась, – папенька. Голова кругом идёт. Я, наверное, посплю ещё.

Георгий смягчился в лице, и сквозь раздражение вдруг проглянула неуклюжая забота.

– Отдыхай, – бросил он, переступив с ноги на ногу. – И выпей микстуру, которую оставил доктор Берг.

Дверь закрылась, и я осталась в спасительном одиночестве. Голова налилась свинцовой тяжестью, и вместо мозгового штурма, я невольно провалилась в глубокий сон.

Вечер, пропитанный запахом керосина от лампы и всё той же промозглой сырости, тянущейся сквозь приоткрытую форточку. За окном гулял народ – то и дело слух улавливал пьяные выкрики и скрипучие голоса торговок.

Я склонилась над столом. Коса расплелась, и несколько прядей упали на лицо, но я этого не замечала. Нервно кусала кончик гусиного пера, ощущая во рту кислый привкус чернил. Перед глазами плясали строчки. Я упрямо пыталась вникнуть в основы педагогической теории. Сухость во рту усилилась, горло сдавил рвотный спазм, и я поднялась за водой.

Мир покачнулся. Виски пронзила жгучая боль, как будто в голову вонзили спицу. Свет померк, и пол устремился мне навстречу.

Последним, что я ощутила, был сильный удар головой.

Я проснулась от яркого света, бьющего мне прямо в глаза. Головная боль чудесным образом исчезла. По венам разливался небывалый прилив сил, и мне нестерпимо хотелось действовать.

– Так вот, что случилось с Ольгой, – пробормотала я, ступая босыми ногами на прохладные половицы. Осторожно подошла к окну и охнула, прикрыв рот ладонью.

– Очуметь!

Неизвестный мне город уже проснулся и гудел. Под окнами проезжали извозчики в синих кафтанах. Тут и там сновали женщины в разноцветных платках и мужчины в картузах. Дома невысокие, приземистые, но мой взгляд магнитом притягивало яркое, разноцветное пятно.

Ярмарка!

– Мдэ, я действительно в прошлом, – проговорила вполголоса. Но вместо грусти, тревоги или злости, сердце сладко ёкнуло, предчувствуя нечто хорошее. От волнения вспотели ладони, и я машинально вытерла их о грубую, застиранную сорочку.

– Ладно, не всё так плохо. У меня есть крыша над головой, а ещё отец, пусть и чужой. Нет кредитов и бывшего, который год назад ушёл к другой, но раз в месяц звонит, предлагая встретиться тайком. Это шанс, Оля. Настоящий шанс начать всё с чистого листа.

Я прижала ладонь к прохладному стеклу. Вспомнила слова Георгия про ярмарку. Никогда не верила в сверхъестественное, но сейчас всё внутри меня рвалось к тому шумному пятну на фоне серых февральских снегов.

“Отлично, – подумала я, чувствуя, как уголки губ сами приподнимаются в улыбке. – Там собираются все сплетни. Масленичная ярмарка – истинное сердце города. Пожалуй, начну с неё."