Глава 15. Одиночество вдвоем

И все же этот новый уровень чувствовался и вызывал неприятные последствия. Например, мне одновременно очень хотелось видеть Глеба и не видеть его никогда, ведь последнее вызывало смутное беспокойство и смущение. И некоторые эпизоды наших отношений теперь окрашивались в дополнительные эмоции. Я ведь действительно больше не вздрагивала, когда он ко мне прикасался! Да, немного напрягалась, но это напряжение не имело ничего общего с отвращением. И там, в своем кабинете после доказательства моей невиновности, он едва меня не поцеловал! Может, и не собирался, но больному воображению не нужны аргументы, оно само себя раскручивает, как по спирали.

Я сгорала от нетерпения в ожидании субботы, которую мы запланировали провести наедине. Утром встала в шесть, приняла душ, подкрасила глаза и уже возле зеркала передумала ехать. Поругала себя за трусость, пошла умылась, переоделась в другое и снова залипла на своем отражении, пытаясь понять, почему от чувств так колбасит – шатает от глубокого минуса в невероятный плюс и сразу обратно. Я даже от алкоголя так странно себя не чувствовала. И, конечно, поехала – сложнее все же было не поехать, чем поехать. Но поставила себе принципиальную задачу: сделать все возможное, чтобы сам Глеб о моих изменениях не догадался.

Может, только из-за этого желания я вела себя грубее обычного:

– Прости, Глебарисыч, я тебе цветочков не прихватила, как ты показывал достойным примером. Жду не дождусь, когда такой подарок будет уместен – притащу цветочки сразу веночком.

– Очаровательно, – поморщился он в ответ. – Видимо, сегодня – не тот самый день, когда я увижу прогресс. Тебе никогда не хотелось хотя бы попробовать?

После такого предвкушающего вопроса я едва не скосила взгляд на его губы, но в ответ пробурчала:

– Что именно попробовать?

– Встать с той ноги. – Он улыбнулся и помог мне снять куртку. – А я, между прочим, приготовил обед. Не сказать, что я в этом спец, но кое-что получилось.

– Еще бы у тебя не получилось, у тебя же есть интернет! Нашел чем хвастаться.

– Может, для начала хотя бы оценишь? Путь к твоему сердцу лежит через провода, я знаю, но поскольку эта дорога закрыта, попытаюсь пробраться через желудок.

А мне даже от таких шуток становилось не по себе. Вот сейчас что было? Зачем ему мое сердце? Прогресс увидеть или все-таки понравиться в романтическом смысле? Как же печально, что я до сих пор не научилась разбираться во флирте!

Обед оказался на самом деле необычным и изысканным. И ничего, что Глеб называл макароны пастой, а тонюсенькие сочные отбивные – каким-то совсем непроизносимым словом. Я бы похвалила, но, к моей радости, он сам с этим прекрасно справлялся:

– Весь секрет в соусе! И да, ты права, тут мне очень помог интернет. Но все-таки есть разница: я этот соус раз десять пытался сделать, а так хорошо получилось впервые. Может, руку просто набил? Тебе как, не слишком остро?

Остро было невыносимо, аж щеки горели. Но он, кажется, про соус спросил, а тот оказался идеальным. Приходилось через силу поддерживать разговор:

– Терпимо. Но поверю на слово, что первые попытки были еще хуже. Просто раньше ты готовил для Алены, а теперь для меня.

Атмосфера стала еще острее, я сильно смутилась сказанного. Но Глеб не заметил и громко рассмеялся:

– Верно! Возможно, на уровне подсознания чувствовал, что она меня использует. Ты тоже не откажешься меня использовать, но даже в этих порывах откровенна. Никогда не думал, что скажу это вслух, но в твоей лишней честности есть и хорошая сторона.

Он ошибался в главном – я далеко не всегда искренна. И сегодня была очень далека от настоящих признаний. Наоборот, отчего-то невыносимо хотелось вывести его на какие-нибудь эмоции – любые, если о взаимности мечтать пока как-то боязно. Но Глеб моего состояния не улавливал, он просто продолжал легко плыть по привычной траектории и вовлекать меня в любые обсуждения:

– Ты ведь рассказывала, что сама собиралась научиться готовить. Так давай вместе учиться, почему нет? Я завтра к тебе в гости заявлюсь, уже с готовым рецептом из интернета.

– Делать мне больше в воскресенье нечего! То есть мне в воскресенье реально совсем делать нечего, потому приезжай, – согласилась я.

А самой стало сладко-тоскливо от представления, как мы вдвоем уже на моей маленькой кухоньке будем что-то творить вместе. Что-то настолько же прекрасное, как этот соус. Хотя дело, конечно, не в еде…

– Ты сегодня еще более странная, чем обычно, – произнес Глеб, испугав меня возможной догадливостью. – Смотришь так, будто спросить о чем-то хочешь.

– Хочу, – признала я и отвела взгляд к окну, чтобы не сбиться с мысли. – Я знаю, что исходные коды пишешь ты, а Сергей Сергеевич со своим отделом их только дорабатывает.

– Не совсем так, – поправил он мягко. – Первые – да, только я и писал. А кто бы еще мне их писал в самом начале? В современных программах мой вклад вряд ли превышает десять процентов. Там одним мозгом физически не вывезешь и все лаги не отследишь. Почему тебя это интересует? Ты решила перенести свой болезненный восторг с Морсова на меня?

– Пф-ф! – возмутилась я. – Еще чего! Мы гулять-то сегодня пойдем, или так и просидим, расхваливая твою кулинарию?

– Ну пойдем… У тебя сегодня пик ершистости, прибить охота.

– А у тебя сегодня сезон охоты на ежиков? – ответила и встала, чтобы побыстрее натянуть куртку и сменить обстановку. На свежем воздухе я наверняка буду соображать лучше.

Глеб выглядел разочарованным – не знаю, чем именно. То ли моей холодностью, к которой уже давно должен был привыкнуть, то ли тем, что со вчерашнего телефонного разговора был явный откат в наших отношениях.

Погода была очень прохладной. Мы медленно шли по той же самой дороге, но выглядела она совсем иначе – я никогда не замечаю момент, когда времена года перещелкиваются. Вытянула из кармана перчатки и надела на руки, подняла воротник повыше, чтобы не околеть. Но Глеб и в царящем ужасе видел одни плюсы:

– Смотри, снег пошел! Вроде бы первый в этом году. С моей занятостью большая удача – застать первый снег или первый дождь. Теперь надо дождаться сугробов, обожаю это ощущение, когда глаза от белизны слезятся.

– Ты чудик, Глебарисыч.

– Ты тоже, Лада, просто в другом. Все мы чудики.

С этим утверждением спорить невозможно, единственная истина, которую не поставишь под сомнение: у всех людей есть отклонения, а хорошо вместе тем, чьи отклонения совпадают. И это точно не про нас двоих… хотя страсть к компьютерам нас могла бы объединить, но дурной Глеб ищет какие-то другие точки соприкосновения.

Снег падал негусто, почти неощутимо, его можно было распознать по затуманенному вдали воздуху – и черная лесополоса в полукилометре от нас теперь выглядела скорее загадочно, чем паршиво. Глеб позвал меня в сторону: там кто-то из бревна соорудил нечто наподобие лавки. Почему-то именно в такую погоду захотелось замереть на одном месте и не шевелиться, наблюдая за темной водой в прудике, за плавающими ветками и редкими снежинками, нарушающими озябшую гладь.

Он сел рядом, вытащил из-под куртки шарф и зачем-то обмотал мне шею, вместе с половиной лица. Я не возмущалась – куда-то пропали силы возмущаться. Ведь мы оба все-таки счастливчики – случайно оказались именно в этот момент в этом самом месте, где нет ничего, кроме почти замершего времени.

Долго молчали, думая каждый о своем. Я – о его шарфе на моей щеке. А он, очевидно, совсем о другом, раз после длинной паузы почти осторожно проговорил:

– Лада, прости меня, что снова лезу не в свое дело. Но я не могу об этом не думать. Нет, не о твоей матери – я сам понятия не имею, как ее вообще оценивать и заслуживает ли она какой-то оценки. Об Аркаше.

– А что о нем думать? – не поняла я.

– О его важности в твоей жизни. О том, что даже сейчас, когда ты давно стала взрослой, он переживает за тебя. Я уж молчу про то, сколько он сделал для тебя и твоего будущего, когда ты еще была подростком. Самый настоящий отец – у некоторых даже при наличии родного отца такого же отца нет.

– И что? – Я посмотрела на его профиль, пытаясь угадать, к чему клонит.

– Я про твои цели, – его голос набирал уверенности. – Ты не думала о том, чего хотел бы твой Аркаша? А если с тобой что-то случится, если ты загремишь в тюрьму, то буквально разобьешь ему сердце. Вряд ли именно для этого он сидел с тобой над математикой.

Я оценила:

– Какой ты прикольный, Глебарисыч. Только узнал об одной моей слабости, так сразу начал через нее манипулировать. Постой-ка, а разве не все люди так же делают?

– Да я не… – он, к его чести, хотя бы заканчивать оправдание не стал.

И я продолжила, чтобы понял до конца:

– Объясню про цели. Нет-нет, смотри туда, вперед. Там как раз такая картинка, чтобы легко было это представить. Мы все одиноки, всем по большому счету на нас плевать. А даже если кому-то не плевать, то они все от тебя чего-то ждут – как минимум, чтобы ты оправдал их ожидания. И нет никакой разницы, к чему ты идешь, одиночество так и остается. Все цели – это просто самообман. Ну типа иллюзии, что жизнь не настолько бессмысленна.

Глеб вздохнул, но все же попытался это обдумать, пялясь на непрозрачную воду пруда и тающие на ней снежинки. А потом выпрямился, взял меня за руку и начал стаскивать перчатку. В ответ на удивленный взгляд пояснил моей же фразой:

– Нет-нет, смотри туда, вперед! – Он переплел наши пальцы и еще сверху накрыл другой теплой ладонью. – Видишь, эта бессмысленность становится интереснее, когда в твоем одиночестве есть кто-то еще. Пусть и такой же одинокий, а разница-то огромная.

Разница действительно была. К примеру, снег меня совсем перестал интересовать. И я отважилась сказать:

– Глебарисыч, я ничего не понимаю в этих ваших тонких материях, потому скажи прямо – ты сейчас со мной заигрываешь?

– Сейчас – нет, – ответил он, еще больше запутав. – Я просто хочу стать для тебя буфером перед всеми остальными людьми. Не так страшно начать кому-то доверять, как оказаться в полном одиночестве. Да, если ты никого к себе никогда не подпустишь, то тебе никто не сделает больно. Но и существование тогда становится действительно бессмысленным. Смысл – как раз в этом риске, когда ты немного уязвима, но и получаешь все то, что тебе могут дать такие же уязвимые люди.

Он, возможно, что-то дельное говорил, но мне даже дышать стало трудно, не то что соображать. И поэтому я глупо перефразировала первый вопрос:

– То есть я тебе не нравлюсь? Ты просто буфер из себя изображаешь? Тренажер усредненного человека, чтобы я на твоем примере вас как вид начала воспринимать?

Глеб посмотрел мне прямо в глаза и ответил серьезно:

– Нравишься. Но раздражаешь сильнее. Особенно когда ты меня тренажером называешь. Ты вообще к любому человеку относишься только как к набору выполняемых им функций, а мы ведь не машины, ни одного из нас одним предложением не описать.

Так он меня тоже раздражает! Я нервно выдернула руку и поспешила натянуть перчатку. Насупилась, хотя и чувствовала, что этот болван продолжает смотреть на меня и задумчиво улыбаться. Но, успокоившись, я кое-что признала – разумеется, не вслух, а то еще шире улыбаться примется. Например, то, что сидеть вот так вдвоем с кем-то, очень тебе приятным, намного интереснее, чем быть совсем одной. И еще я впервые в жизни ощутила невозможное желание: чтобы кому-то я нужна была больше, чем он нужен мне. Чтобы если уж брал за руку, то сам так же внутренне содрогался.

Мы бы на той кривой лавке, наверное, всю жизнь просидели, так и не заметив времени, но холод делал свое дело, а под вечер поднялся еще и пронизывающий ветер, который погнал нас обоих к дому почти бегом. Я так замерзла, что не отказалась побыть в гостях еще немного. А у Глеба, как назло, обнаружился камин и целых два кресла-качалки. Представления не имею, что такое счастье и как можно ощущать себя в этом мире неодиноким, но, покачиваясь в полусонном состоянии с горячей кружкой чая в руках, я чувствовала, что именно этого всегда хотела. Хотя никогда ни о чем подобном не думала.

Глеб успел подскочить ко мне, когда уже пустая кружка почти упала на пол. Схватил ее, отставил и посмотрел на мой огроменный зевок. Усмехнулся:

– Видимо, приглашение в гости расширяется. Завтра будем снова готовить на моей кухне, зато мотаться туда-обратно не придется.

– Это ваш долбаный режим дня сказывается, – лениво оправдалась я. – Раньше я в это время просыпалась, а сейчас рубит.

– Да ничего, просто оставайся. Места хватит.

Я наполовину дремала, но все равно проклюнулось что-то изнутри, заставившее улыбнуться хитро и спросить:

– А на ручках унесешь?

– Ну давай унесу… – он будто бы удивился.

– А рядышком полежишь? Буфер обязан хотя бы выдать колыбельную.

– Вот без этого точно обойдемся. – Глеб все же поднял меня и вроде бы без труда осилил мой вес. Понес в спальню – единственную в доме, насколько я знала. Объяснялся на ходу: – Ночью некоторые приоритеты переставляются. Я могу случайно перепутать, что ты меня больше раздражаешь, чем нравишься. А таким маневром я всю нашу дружбу за раз перечеркну.

– Так у нас дружба?

– Мы над этим работаем. Я успешен потому, что любой проект довожу до конца, ставлю галочку и только потом успокаиваюсь.

Он сгрузил меня на свою постель, завернул в одеяло, отыскал в шкафу плед и подушку и сразу ушел. На неудобной кушетке в гостиной отоспится. Так ему и надо! Пусть там страдает в одиночестве с этой своей дружбой.