Глава 16. Жалость со вкусом парацетамола

– Лада, Лада… ты точно в порядке? – Глеб назойливо будил меня, словно сегодня был рабочий день и в нем раньше петухов проснулся настырный директор.

– Отлично, – прогундосила я. – То есть будет отлично через пару часов, когда я досплю свой норматив.

– Уверена?

Пришлось с трудом открыть один глаз и презрительно уставиться на раздражающе бодрое лицо.

– А с чего ты взял, что нет?

– Просто ты за всю ночь ни разу не попыталась прорваться к своему компьютеру.

Второй глаз открылся сам собой, а я призадумалась. Вообще-то, это входило в мои планы, он будто мысли прочитал! Так и подумала, когда засыпала: вот сейчас Глеб вырубится, я на цыпочках пойду куда следует и устрою себе супружеское свидание – хотя бы посмотрю: мой системник уже собран или так и валяется на операционном столе. Но проспала до самого утра, как будто в голове энергоблок отключили. Пошмыгала носом – убедилась, что дышать им невозможно. Сглотнула больным горлом – и уставилась на хозяина дома в немом обвинении: так и знала, что эти чертовы людишки разносят между собой бесчисленное количество вирусов! Они-то привыкшие, постоянно кашли друг друга ртами хватают и вырабатывают иммунитет, а приличным затворникам все их микробы в новинку!

Глеб прижал руку к моему лбу и сразу заметно забеспокоился:

– Кажется, температура. Я сейчас градусник найду. М-да, не рассчитал я, что человек, который раньше месяцами не выходил на улицу, на таком холоде мгновенно простынет. Просидели несколько часов, а у тебя ж никакой сопротивляемости организма нет, откуда она возьмется?

Ну да, это тоже может быть причиной. Иногда – очень редко и в качестве исключения – чертовы людишки не виноваты. Градусник показал уверенные тридцать восемь с резервом роста. То есть был готов еще немного поднажать, но Глеб уже побежал искать лекарства. Закинувшись парацетамолом, я уселась на его постели и позволила аккуратно подоткнуть подушку себе под спину. Чувствовала я себя не настолько погано, как изображала. А подобная забота и постоянно мельтешащая рядом небритая щека мне в целом нравились. И готовить обед точно не придется – пусть шеф сам старается, раз я вляпалась в эту простуду ровнехонько в его доме.

Но дальше было хуже. По мере действия лекарств голову немного отпускало, но я начала страшно потеть, а из носа потекло бесконечной рекой, как будто там трубу прорвало. Глеб хоть и принес мне коробку с бумажными салфетками, но теперь мне хотелось, чтобы он поскорее вышел из комнаты и не рассматривал меня в облике красноносого и красноглазого чудовища. Это дурацкое желание ему нравиться перекрыло даже разумное намерение его использовать, совсем крыша поехала! Я бы даже собралась домой, от его внимательного взгляда подальше, но Глеб действовал в прямо противоположном направлении:

– Переоденься. Я дам тебе свою футболку и штаны. Твоя одежда насквозь мокрая. Ты почему даже не разделась-то? Стеснялась кого-то под одеялом?

Я вчера об этом даже не подумала. Просто стащила свитер, да так и уснула. Мне как-то раньше вообще в гостях бывать не приходилось, потому я не представляла, как себя вести и до какой степени прилично обнажаться под чужим одеялом. Но Глеб вышел, не видя поводов для дискуссий, просто бросив нужные вещи на спинку стула. Я переоделась – его футболка была велика и пахла стиральным порошком, а мягкие хлопковые спортивки падали с талии, если их не придерживать рукой. Но принципиальное значение имел другой факт: это его вещи, которые теперь на мне. Можно заново закутаться в одеяло и уснуть, воображая, что Глеб стал послушным плюшевым медвежонком, улегся рядом и обнял несчастную простуженку. Я бы на его месте так и поступила – разумеется, после того, как обсмеяла бы его сопли и опухшую морду.

Через несколько часов я ощущала себя возродившимся из пепла огурцом малой засолки. И потому сразу стало скучно – в спальне Глеба не было телевизора, он вообще вроде бы упоминал, что телевидение здесь не подключал. А компьютер мне, проказнице эдакой, не прописали. Потому я подтянула широкие штаны к груди и пошла наружу, чтобы отыскать себе развлечение в виде хозяина. Но его, к удивлению, в помещении не обнаружилось. На кухонном столе лежала записка: «Если проснешься, поешь. Я ненадолго. Г.»

«Г» – это на самом деле очень смешно. Можно кучу ругательств придумать, а можно мысленно унизить его еще сильнее, обозвав «гуманитарием». Хотя какой из него гуманитарий? Скорее гуманист, так обо мне заботится. Даже поесть приготовил. Я подошла к кастрюле и недовольно скривилась – куриный суп! Вчера такое вкусненькое мясо сварганил, а сегодня его хватило только на суп? Но на самом деле есть не хотелось вообще, потому я пошлепала по дому, чтобы успеть хоть что-нибудь натворить. И про камеры с датчиками движения не забывала.

В кабинет не пошла – там точно видеонаблюдение установлено. Но мне и без того приключений хватило: на диване в гостиной, прямо поверх помятого пледа, лежал открытый ноутбук. Вход уже совершен, пароль не требовался, и на обозрение приглашали сразу несколько открытых файлов. Недооценил Глебуманист мой запал, раз допустил такую беспечность!

Я осмотрелась. Алена проходила рядом с этим местом, когда мы сюда пробрались, а она точно знала, где в доме слепые зоны. Потому я ничем не рисковала. Бегло просмотрела программу – в основном, сырые наметки на новый код. Видимо, Глеб решил изобрести нечто принципиально новое, потому что ничего подобного мне раньше видеть не доводилось. И из этого сырья рано или поздно может вырасти очередной шедевр – и тот, у кого будет его понимание, в жизни уж точно не пропадет. Я решила переслать эти материалы себе на почтовый ящик. Когда-нибудь у меня будет железо, и тогда я смогу использовать полученное в своих интересах. Это как «Побег из Шоушенка», только киберверсия – недостаточно же просто сбежать, нужно еще и остаться в шоколаде.

Отослала и зашла в историю браузера, чтобы подчистить свои следы. Но заинтересовалась другим – историей последних посещений. Я готова была увидеть там что угодно: от любезного общения с какой-нибудь сестрицей до жесткого порно, или даже что-нибудь о себе – например, статейку на тему «Как выдрессировать зверя, который бросается на всех людей. Стрелять сразу в голову или для начала в печень?». Но открылось мне совсем другое: последнее, что смотрел Глеб перед уходом, – какие лекарства лучше помогают от насморка и больного горла, он прошерстил целый список иммуностимуляторов и витаминов. Сидел вот прямо здесь, на этом самом месте, и действительно переживал, не захлебнусь ли я соплями под его контролем. И теперь даже понятно, куда он так неожиданно свинтил, пока я спала. Доставка же медленная, а тут такой огромный перечень, который не ждет… Откровение стало настолько масштабным, что я отшатнулась от ноутбука и оказалась на плюшевом коврике на полу.

А что если я все время ошибалась? Вдруг он действительно просто хороший человек, который, без единой задней мысли и даже без желания затащить меня в постель, просто хочет помочь? Вдруг все остальные люди хотят кого-то поиметь, а он, на всю голову нездоровый, делает хорошее, потому у самого в жизни все ништяк? Типа сложилось, повезло, помогли, а теперь я и сам хочу чего-то стоить? Хотя нет, могла быть и другая причина, ведь с подобным я уже сталкивалась на примере Аркаши – некоторые люди не могут совладать со своей жалостью. Глеб взялся за меня всерьез, возится со мной, тратит на меня время и деньги только потому, что я вызываю у него только жалость и ничего больше! Это во всех его оговорках, во всех поступках проскальзывало. Но Аркаше я это простила от безысходности – я была ребенком, а он оказался единственным взрослым, которому было на меня не плевать. С тех пор я научилась выкарабкиваться из всех трудностей самостоятельно. И это точно не то чувство, которого я ждала от Глеба в ответ на свои восторженные эмоции.

Приподнялась, набрала в поисковике: «Как понравиться мужчине?». Опять какая-то чушь про одежду, нижнее белье и макияж – полный абсурд. Соблазнить мужчину просто – они же все думают одним местом. Но никакое нижнее белье не поможет перещелкнуть «жалость» на «уважение». Это как две ноги, которые внешне друг на друга очень похожи, но растут из разных полужопиц, и левая нога правой никогда не станет, как ни корячься.

Стало так болезненно обидно, что я даже тарелку супа съела. От теплого внутри немного полегчало, и я смогла изобразить улыбку, когда Глеб обозначился на пороге и сразу же выразил тревогу:

– Ну, как ты? Я тут затарился, уже к завтрашнему утру будешь стоять на ногах. Ну или вместе поедем, обчихаем ту аптекаршу за несоответствие рекламы результату.

– А я уже на ногах, Глебарисыч, – я ответила размеренно. – И чувствую себя идеально. Спасибо за все. Отвезешь или вызовешь такси?

– Прямо идеально? – он нахмурился, отставляя пакеты в сторону. – Сильно сомневаюсь.

– А что? Если я не похожа на скулящего забитого щенка, то уже не так интересно строить из себя покровителя?

– Кого я из себя строю? – он тихо рассмеялся. – Хотя ладно, я уже обязан был привыкнуть.

– Короче, увези меня домой, Глебарисыч. Мне нужно свободное от тебя пространство.

– Нет.

Его короткий ответ удивил беспрецедентной наглостью. Я чуть сбавила тон и уже попросила:

– Тогда дай деньги на такси. Ты же знаешь, что у меня нет наличности.

– Нет. – Он, по всей видимости, решил включить доминанта. Хотя я пока не представляла, с какой целью.

– Слышь, начальник! Выдай мне зарплату! – я поддалась раздражению.

– Хорошо, сейчас прикину. Твоя зарплата минус расходы – выходит примерно минус восемь тысяч шестьсот.

– Это я так мало зарабатываю?!

– Это ты так вообще ни хрена не работаешь, если честно. Прекращай свои попытки к бегству. Одевайся – пойдем гулять. Сядем на ту же скамейку и будем там торчать, пока ты воспаление легких не подхватишь.

Я удивилась:

– А это тебе зачем?

– Ну как же? С тобой общаться ведь можно, только когда ты при смерти. Сегодня утром-то какая утипутя была, сопела себе в бумажные салфетки, сил не было нервы мне трепать.

– А-а, что и требовалось доказать, – расстроилась я еще сильнее. – Тебе так нравится меня жалеть, что я сама становлюсь отвратительной, когда не вызываю жалости.

– Да нет, – он пожал плечами, преспокойно капая лекарство из маленькой бутылочки в стакан воды. – Просто пытаюсь показать тебе одну вещь, без которой ты точно не проживешь. Заботиться друг о друге – это нормально, это не преступление и не унижение прав человека. Более того, я очень рассчитываю на то, что если подхвачу от тебя эту простуду, то ты сварганишь мне куриный суп, принесешь таблетку и не будешь хотя бы два часа жрать мне мозг.

– Зря рассчитываешь!

– Знаю.

И все же, несмотря на протесты, он меня из этой тюрьмы не выпустил. Совсем непочтительно влил в меня лекарства, засыпал сверху порошками, оросил все лицо спреем для горла, чтобы хоть капля внутрь попала, пока я ору, а потом запихнул меня обратно в спальню и насильно завернул одеялом. Взял с полки первую попавшуюся книгу, завалился рядом и принялся читать вслух, как будто его кто-то об этом просил. И, если честно, такая зверская забота уже не напоминала только жалость – это скорее были издевательства, а потому и воспринималось легче.

У Льва Толстого, бесспорно глыбы, есть одна характерная черта – он невыносимо утомителен. Я успела притихнуть, задремать, снова проснуться, а еще и первая глава к концу не подошла.

– Как интере-е-есно! – провыла я снизу в его плечо. – А нормальных книг у тебя нет?

– Есть. – Глеб отвлекся от текста. – Но я здесь, чтобы мстить, а не делать приятно.

– Ясно. Тогда хотя бы читай смешными голосами.

– Ни за что. – Он прочитал следующее предложение, а потом резко повысил голос, сделав его карикатурно визгливым: – «Если у вас, граф, нет в виду ничего лучшего и если перспектива вечера у бедной больной не слишком вас пугает…»

– Это из сноски? – поняла я. – Слушай, какая бессмертная классика – столько времени назад написана, а как будто про нас! Что там дальше?

Он и продолжал читать уже снова обычным голосом. Из жалости, конечно. И даже специально оборачивает свою жалость в насмешки и уколы, потому что всяких там толстых-достоевских начитался и научился заглядывать человеку прямо в мозг, угадывая, где у него отключается предохранитель. Мне все еще было до слез обидно это признавать, но вот прямо сорваться с места и больше никогда его не видеть желание отпало.

Наоборот, я решительно приподнялась, отодвинула со своего пути книгу и чмокнула раздражающего читальщика прямо в губы. Если он нашел способ притупить мою бдительность, то это не значит, что я все еще не могу его напугать. Глеб и замер, если не в страхе, то в полной обескураженности.

– Ты что делаешь, Лада? – вопрос прозвучал сдавленно и хрипло.

– Заражаю, – ответила я, спокойно выдержав его взгляд. – Хочу, чтобы ты завтра валялся такой же размазней и помирал от насморка. Но рядом с тобой никого не будет, никто не принесет тебе волшебную пшикалку, никто не сядет рядом с книжкой, чтобы тебе не было скучно. Ты ведь тоже должен понять одну истину: людям друг на друга наплевать – и это нормально.

– Ясно, – он все еще не пришел в себя. – Читать дальше?

– Извольте, граф, если такая перспектива вас все еще не пугает.

Я откатилась назад, довольная своей какой-то непонятной и горячечной смелостью. Но сформулировала-то как замечательно! Перевоспитание – процесс всегда взаимный.

Вот только Глеб некоторое время не мог собраться – это чувствовалось по голосу. А потом прямо в середине очередного предложения замолчал и отбросил книгу на край постели.

– А ну его к черту, заражаться – так заражаться. Сама начала, претензии не принимаются.

И прижал меня собой, вдавливая в постель. Я и так не могла сопротивляться из-за одеяла, но от его напора совсем одеревенела. Горло все еще болело, нос не до конца отложило, но поцелуй все равно выбил из колеи противоречивыми ощущениями. Поначалу нежный, а потом все более напористый. Губы его, сухие и жесткие, только разгонялись, раздвигали мои, язык нагло проходился внутри, беспардонно вовлекая и мой в эту борьбу. Я от переизбытка впечатлений, от непонимания просто поддавалась невыносимому волнению, которое почти сразу стало общим. Что мы делаем? Зачем мы это делаем? У меня кружилась голова от мысли, что он меня целует – не просто целует, а именно такую: красноносую и безобразную. И не может остановиться, подгоняя нас обоих, а на таких скоростях мы очень быстро приедем к желанию выкинуть к собачьим чертям разделяющее нас одеяло. И одновременно жарко, и пробивает озноб… Интересно, а он задыхается тоже от жалости или уже от уважения?

Глеб оторвался моих губ и жадно впился в шею неожиданно ледяными губами. Но почти сразу же замер и завис надо мной в каком-то осознании.

– Да у тебя просто температура поднялась…

Он был испуган этой мыслью сильнее, чем обескуражен моим действием недавно. Дотянулся до градусника на тумбе, вставил мне под мышку и молчал, отводя взгляд. Через пару минут глянул:

– Почти тридцать девять… Вот я баран. Забыл, что от тебя ласки дождешься, только если тебе очень плохо… Я за лекарствами, лежи.

Он сорвался к двери и там замер. Обернулся:

– Лада, ты, это… извини, хорошо? Я не мудак, просто не допер, перепутал… устал, наверное. В последнее время нормально спать не получалось…

Его извинения перечеркнули все, что я только что испытала. Что он там перепутал? Меня с Аленой? Меня с резиновой куклой? А у меня сегодня, между прочим, самое значимое событие в личной жизни произошло! Я, можно сказать, несколько минут чувствовала себя такой нужной, как воздух необходимой кому-то, кто мне самой небезразличен. И это произошло от чьего-то недосыпа?

Весь остаток вечера Глеб выглядел виноватым и раздавленным, отводил взгляд, держался чуть в стороне, будто боялся ко мне случайно прикоснуться. Но почему-то никуда не сбежал, хотя я в том же состоянии только так бы и поступила. Нет, он снова лег рядом и принялся читать проклятого Толстого. А я была так поражена произошедшим, что просто спала и ему о том не сообщала – пусть напрягается в пустоту. Пусть надеется, что я тоже в этом чтении хоть как-то присутствую, откликаюсь, реагирую, хотя на самом деле меня там и близко нет. Со мной ведь произошло нечто подобное!