1 глава. Светлая Халазия

Как и любой мир в фантастических романах, этот тоже полностью выдуман автором. В тексте присутствуют откровенные и жёсткие сцены.

Третья орбитальная станция “Халазия”.

1 день назад.

«Система активирована. Новый суточный цикл запущен.

Параметры окружающей среды: оптимальные.

Уровень освещения: достаточный.

Уровень кислорода: 21,3% — в пределах нормы.

Температура: комфортная.

Приоритетная задача: обеспечение энергетического баланса.

Подготовьте питательный завтрак, обед и ужин для оптимальной производительности. После завершения подготовки, приступайте к выполнению задач, направленных на благополучие и процветание светлой Халазии. Ваши действия должны быть ответственными, внимательными, прилежными и послушными, соответствующими протоколам совершенного гражданина.

Запуск систем...

Готовность к работе: 100%. Начните новый день с уверенностью и целеустремлённостью.

Светлая Халазия ждёт ваших достижений.»

Халазия говорит своим неизменным механическим тоном. Гладкий, безэмоциональный, он словно проникает в каждую часть станции. Кажется, неважно, где ты находишься — на складе, в каюте или в центральном отсеке, ты всегда её слышишь.

Я морщусь. Её «добрые утренние пожелания» не менялись с самого моего рождения.

— Ваши действия должны быть ответственными... — повторяю я шёпотом, передразнивая систему.

Рядом, на койке, мама спит. Её лицо кажется таким спокойным, что мне хочется остаться, просто посидеть рядом. Но нельзя. Пусть поспит ещё пару минут, я сама могу спуститься. Через пару минут “Халазия” снова вмешается, напомнит о «задачах» и «ответственности».

Я аккуратно спрыгиваю с койки, стараясь не шуметь. Чмокаю маму в щёку — легонько, чтобы не разбудить, — и подхожу к вентиляционному люку. Открываю его и привычным движением ныряю внутрь.

Вентиляция — узкие, гладкие коридоры с тусклыми линиями аварийного освещения. Металл чуть холодит кожу. Слишком тесно, но я привыкла. Эти проходы стали моим домом за последние восемнадцать лет. Здесь я провожу большую часть времени, скрываясь, запоминая объявления и ожидая, когда мама и брат вернутся со смен.

Звук раздачи воздуха в системе и слабый гул двигателей станции — всё это фон, который никогда не исчезает. Даже когда станция будто замирает, он остаётся. Я останавливаюсь, прислушиваюсь к голосу Халазии, который продолжает раздаваться где-то вдалеке, и начинаю отсчёт.

Пять минут до окончания объявления. Мама проснётся через три.

Каждое утро начинается одинаково.

— Обед, малышка. — Старший брат придерживает люк и протягивает мне контейнер с едой. Я уже углубилась в новую страницу электронной книги о насекомых, но поднимаю взгляд на его улыбчивое лицо.

Он с нежной усмешкой щёлкает меня по носу, словно я всё ещё ребёнок, и подмигивает:

— Сиди тихонько и жди маму.

— А ты? — Дёргаю его за ворот приталенной тёмной куртки с эмблемами Халазии. Она всегда выглядит так, будто её только что сшили специально под Лиама. — Почему мне сегодня ждать только маму?

— Сегодня десятое число. — Его улыбка становится короче, но от этого не менее тёплой. Белозубая, такая знакомая. Он отцепляет мои пальцы, расправляет плечи и на мгновение бросает взгляд на маму.

— Завтра вечером вернусь и я.

Точно. Сегодня десятое. Ровно на двадцать часов он летит на Землю. Чтобы проверить, остались ли там люди и нужна ли им помощь.

— Привези мне что-нибудь с Земли, — привычно складываю руки в замок и смотрю на него так, будто он действительно может что-то взять. Я и сама знаю, что он скажет, но прошу всё равно.

— Нельзя. Сколько раз говорить? — Он цокает, щёлкает меня по носу и как-то на миг странно, внимательно смотрит, словно чего-то забоялся в эту же секунду, и снова улыбается. — Давай, мышка, закрывайся и будь тихонькой.

— Хорошего дня! — Киваю маме и быстро ныряю обратно в вентиляцию, стараясь не шуметь.

Сижу, слушаю, как они собираются. Вижу, что иногда они переглядываются, будто обсуждают что-то без слов. Но я и не пытаюсь прочитать что-то по их лицам. Во-первых, мне не очень хорошо видно сквозь решётки, а, во-вторых, они могут решать какие-то вопросы, которые не под силу решить мне. Вот они и не делятся.

В руке сжимаю контейнер с едой и электронную книгу. Это всё, что мне нужно на весь день. Вечером мама принесёт ужин. И тогда я снова смогу выбраться, чтобы послушать, как у неё прошёл день.

Опускаю голову на экран, где изображены насекомые с Земли — яркие, причудливые. Одни крохотные, и кажется, едва видны невооружённым глазом, другие огромные, с хищным блеском в фасеточных глазах. Удивительно, как такая красота сочетается с опасностью.

Я остаюсь одна и погружаюсь в чтение. Иногда таскаю что-то из контейнера или пью немного воды.

Это не жизнь. Это выживание.

Но я привыкла.

Относительно спокойный день. Несколько нарушителей накажут завтра. За законными детьми здесь следят пристально, их учат всем правилам и законам, подгоняют под идеал Халазии. Я слушаю отчёты об их достижениях каждый год и не могу удержаться от мыслей: каково это — быть на их месте?

Не раз я представляла, как сижу в настоящем классе. Просторные кабинеты, ровные ряды столов, голоса преподавателей, рассказывающих что-то интересное. Даже если это скучные лекции, от которых устают и сбегают самые непослушные, я всё равно хотела бы это увидеть хотя бы раз.

Мама учила меня сама. Всё, что знала, передала мне. А брат, с его умением пилотировать любые летательные джеты и капсулы, обучил меня всему, что умел сам. Конечно, на симуляторе, в форме игры. Но даже так это было весело. До сих пор помню, как мы смеялись, когда я врезалась в виртуальную стену.

К обеду я доедаю почти всё, что оставил мне брат, и снова погружаюсь в книгу. Библиотека Халазии — моя маленькая отдушина. Там есть всё: старинные бумажные книги, пахнущие историей, и новейшие издания, написанные в модернизированное время. Иногда я специально чередую их, чтобы не скучать и не чувствовать себя привязанной к одному стилю.

Я читаю и представляю, как могла бы выглядеть Земля. Леса, города, океаны. Халазия, со своим металлическим блеском и холодной упорядоченностью, не оставляет шансов мечтам.

А ещё я читаю, чтобы заглушить голос системы. Если бы она узнала обо мне, она бы избавилась от меня в ту же секунду.

Эти книги — мой способ удержаться на плаву. Способ увидеть мир, которого я, возможно, никогда не увижу.

Мама рассказывала много интересного о том, как люди всё-таки перебрались на орбиту и почему это стало неизбежным. Она говорила, что когда случилась ядерная катастрофа, на планете начался ад. Земля больше не могла нас терпеть. Огромные города превратились в руины, воздух стал отравой, а вода — ядом. Всё вокруг умирало.

На долгие сто лет планета стала непригодной для жизни. И тогда людям пришлось придумать правила, чтобы просто выжить. Мама всегда говорила: "Мы сами стали творцами своих судеб."

Орбитальные станции — спасение, за которое пришлось дорого заплатить. Взять всех восемь миллиардов человек было невозможно. Решения принимались быстро и жестоко: остаться могли только самые гениальные, те, кто был незаменим в своей сфере. Учёные, инженеры, врачи, лидеры. Остальных оставили там, на погибающей Земле.

Я часто представляю себе тот момент: толпы людей, пытающихся попасть на спасительные шаттлы, паника, крики. А потом тишина. Громкая, гнетущая тишина на орбите. Миллионы умерших позади, и те, кто смог улететь, смотрят вниз, на свою умирающую планету.

Они уже никогда не вернутся.

Когда люди поняли, что высокая рождаемость на станции станет новой катастрофой, пришлось задуматься, как этого избежать. Тогда и появился закон, по которому каждая женщина могла родить только одного ребёнка.

Мама рассказывала обо всём этом с таким спокойствием, что порой я ловила себя на мысли: она пытается защитить меня от ужаса, что тогда царил, от кошмара, о котором ей рассказывала её мама. Иногда в её голосе слышались отголоски вины, которой, возможно, не должно быть. Ведь тогда выбора не было.

Так началась жизнь, где всё решали протоколы, а не желания и чувства человечества.

Моя мама сохранила мне жизнь. До самых родов она продолжала работать, и до сих пор я не понимаю, как ей удалось скрыть свой большой живот. После моего рождения брат взял на себя часть забот, как только мог. Он часто спешил в нашу каюту после школы, чтобы посидеть со мной, пока мама, списав всё на плохое самочувствие, временно перешла на сокращённый рабочий день.

Конечно, обследования она не избежала — Халазия никого не отпускает без проверки. И я думаю, её организм тогда действительно был ослаблен после беременности и родов. Причину система, конечно, обнаружила, но никто и не подумал, что стоит заглянуть в нашу каюту, чтобы убедиться, что в ней только один ребёнок. Ведь мама уже рожала брата, и второй ребёнок был просто невозможен. Для системы такое попросту не укладывается в правила.

Когда я подросла, мне всё объяснили.

— Хочешь жить? Прячься и не отсвечивай, — говорила мама, — а однажды правила обязательно исправят, и ты сможешь быть свободной.

Но шли годы. Правила становились всё жёстче, и свобода казалась чем-то настолько далеким, что о ней даже мечтать было страшно. Мы жили как могли. Брат стал пилотом, мама перевелась в другой сектор, а я оставалась в вентиляции, по ночам тихонько выбираясь наружу.

В эти моменты я слушала их разговоры. Мама рассказывала брату о своей работе, он делился историями из полётов на другие станции. Иногда я просто сидела в темноте, смотрела на голубую планету через проекторы и мечтала оказаться там.

Кажется, именно там есть та самая мнимая свобода. Там воздух, которым можно дышать полной грудью, не боясь системы. Там, возможно, есть города, моря, леса — всё то, что я видела только на изображениях.

И всё-таки я продолжаю мечтать. Потому что иначе совсем никак. Я почему-то верю, что там что-то осталось.

На уничтоженной радиацией планете, где по данным орбитальных станций нет живых.

Мама приходит вовремя, как всегда. Я уже научилась чувствовать её шаги, угадывать, когда откроется дверь. Но сейчас что-то не так. Я смотрю через решётки и вижу, как она захлопывает дверь чуть сильнее обычного, бросает рюкзак на кровать и садится, тяжело опускаясь, будто весь мир обрушился ей на плечи. Её спина дрожит, и я понимаю — она плачет.

Мама медленно стягивает верх комбинезона, оставаясь в штанах и простой майке. Она будто специально тянет время, пытается собрать себя, но плечи её всё равно вздрагивают. Наконец, она подходит к вентиляции, открывает створку, и я сразу вижу её заплаканные глаза.

— Он… он пропал с радаров, — её голос звучит тихо, будто боясь произнести это вслух. — Лиам пропал с радаров, дорогая. Это впервые так. Впервые капсула исчезла, едва войдя в атмосферу. Уже несколько часов нет никаких вестей.

Я чувствую, как внутри всё обрывается. Сначала паника, потом холодный страх. Мама пытается держаться, но её руки дрожат, когда я хватаю её за пальцы.

— Он же выберется? — шепчу я, пытаясь уцепиться за хоть какую-то надежду. — Он вернётся? Что на Земле ему может угрожать? Там ведь никого нет!

Мама резко выдыхает и опускает взгляд, пряча его от меня. Её губы поджимаются, а пальцы сжимаются в кулак.

— Да, ты права, — отвечает она с натянутой уверенностью, будто произнесённые слова помогут ей самой в это поверить. — Начальники сказали не эмоционировать, держаться. Просто подождать.

Она глотает комок в горле и торопливо добавляет:

— Давай оставим на ночь планшет включённым? Вдруг что-то появится…

Я киваю, а она, заметив мои дрожащие руки, мягко улыбается, пытаясь хоть немного меня успокоить.

— Ты как, малышка? — спрашивает она, уже привычным тоном, но в её голосе всё равно проскальзывает нервозность. — Голодная? Давай покормлю тебя.

Я знаю, что она пытается отвлечь меня, но сама не справляется с собственной тревогой. И, хотя я хочу, чтобы она рассказала всё, я делаю вид, что верю её спокойствию.

Мы садимся за стол, и мама начинает расставлять ужин. Я наблюдаю за ней, привычно подперев рукой подбородок, как вдруг по всей каюте разносится сигнал. Холодок пробегает по спине. Сигнал в такое время? Это не к добру.

— Прячься, — шепчет мама, оборачиваясь ко мне.

Я мгновенно бросаюсь к вентиляции, привычно группируясь, чтобы юркнуть внутрь. Едва я успела закрыться, дверь открывается, и я слышу, как мама кого-то впускает.

— Вот это сюрприз, — звучит низкий мужской голос, от которого у меня мурашки бегут по коже. Я замираю в темноте, стараясь дышать как можно тише.

— Проходите, — отвечает мама, но в её голосе слышна неуверенность.

Шаги раздаются по каюте, тяжелые, уверенные, словно этот человек не в гостях, а у себя дома. Мне не видно, что происходит, но я чувствую, как напряжение в воздухе становится почти осязаемым.

— Тут, — наконец произносит мама, и я вздрагиваю, почувствовав, как она указывает на вентиляцию.

Я замираю, внутренне сопротивляясь её словам, но, заметив её жест сквозь толстые решётки, нехотя вылезаю из укрытия. На руках остаются тонкие полосы от металла, колени отзываются болью от постоянных лазаний, но это не так страшно. Гораздо страшнее мужчина, который стоит посреди нашей каюты.

Высокий, с резкими чертами лица и пронизывающим взглядом, он смотрит на меня так, будто видит насквозь. Его глаза чуть светятся голубоватым светом, и эта деталь сразу цепляет моё внимание. Это неправильно. Люди так не выглядят.

— Взрослая, — произносит он, кивнув и протянув руку.

Я медлю, не отрывая взгляда от его глаз. Его улыбка кажется мне фальшивой, слишком выверенной, словно натянутая маска. Но мама подбадривает меня взглядом, и я нехотя пожимаю его руку.

— Ян. Приятно познакомиться, малышка Лия, — говорит он.

Его голос звучит непривычно мягко, но от этого мне становится ещё более не по себе. Что-то в нём неправильное. Эта мысль бьётся в моей голове, словно сигнал тревоги. Я быстро убираю руку и ищу взглядом маму.

Она стоит чуть в стороне, смотрит на меня виновато, будто хочет что-то сказать, но не может найти нужных слов. Наконец, сглатывает и говорит:

— Если днём он не вернётся, нужно будет лететь мне. Так что мне необходимо было, чтобы мой коллега знал о тебе. Прости, что не предупредила, малышка.

Её слова будто отдаются эхом. Я с трудом понимаю их смысл, потому что все мои мысли сосредоточены на мужчине, который продолжает рассматривать меня, как хищник свою жертву.

Мама говорит, но я не слышу её. Я снова смотрю на Яна, и меня охватывает тревога. Что-то не так с этим человеком. Что-то в нём меня пугает до дрожи. Он кажется слишком уверенным, слишком спокойным. Его голубые глаза словно впиваются в меня. Он не так прост, каким хочет казаться.

***

— Быстро собирайся! — в конце следующего дня в каюту ввалился Ян.

Я вздрогнула так сильно, что едва не ударилась головой о верхнюю часть вентиляции. К тому моменту я уже сгрызла себе все ногти, а пальцы казались чужими от постоянного напряжения. Утром мама, как обычно, молча поела, бросила привычное «веди себя тихо» и ушла. Никаких объяснений, никаких слов о брате, будто ей было легче так справляться.

Я весь день напряжённо вслушивалась в каждое объявление, боясь пропустить хоть что-то. Сердце гулко билось в груди, пока я неотрывно смотрела в решётку, подслушивая шаги за пределами каюты. Каждая секунда ожидания тянулась, как час. Неизвестность заставляла волосы на голове вставать дыбом, а тишина — сдавливать грудь.

Может, Лиам уже вернулся? Застрял с документами или новыми исследованиями? Или, может, вот-вот придёт мама с новостями?

Но их не было.

Только гнетущее молчание системы.

Даже Халазия не говорила сегодня. Молчала.

Когда Ян ввалился внутрь, я тут же выбралась из вентиляции, с трудом вставая на ноги. По телу прошла дрожь, и я вцепилась в край люка, чтобы не упасть. Ян осмотрел меня с головы до ног, нахмурился. Его взгляд, ледяной и цепкий, вызвал новый прилив тревоги.

— Твоя мама решила лететь вслед за Лиамом. Ты должна отговорить её, — резко бросил он.

— Но как? Я не могу выходить… — мой голос звучит почти шёпотом, но дрожь в нём я никак не могу скрыть.

Я неотрывно смотрю на этого мужчину. Что-то в нём по-прежнему кажется мне неправильным. Его манеры, его слова, даже эта поспешность. Всё кажется искусственным, как будто Ян играет роль. Его взгляд, холодный и оценивающий, заставляет меня ощущать себя добычей.

— Идём, — говорит он после короткой паузы, слишком твёрдо и не оставляя мне шанса возразить. — Я проведу тебя к матери. Ничего не говори и иди за мной.

Я смотрю на него, внутренне сопротивляясь, но понимаю, что выбора у меня нет. Слишком страшно за маму. Слишком велика вероятность, что я её потеряю. И всё же внутри всё кричит, что ему нельзя доверять. Что он не хочет мне добра.

Но я молча киваю и, сглотнув, хватаю со стола оставленный мамой планшет. Ноги подкашиваются, но я заставляю себя шагнуть вперёд, боясь и за маму, и за себя.

Каждый шаг за Яном кажется вечностью, а каждый его взгляд будто бы ловит малейшие сомнения, разъедая меня изнутри.

Каково это — впервые выйти из каюты спустя столько лет? Захватывающе. И пугающе. Эмоции буквально трепещут в груди, а сердце стучит так громко, что мне кажется, его слышит даже Ян.

Прорезиненный пол коридора пружинит под моими шагами, но каждое движение отдаётся в ногах лёгкой дрожью. По стенам пробегают голубые всполохи света, напоминающие живые огоньки, и я не могу удержаться от того, чтобы не взглянуть на них, забывшись на секунду. Ян же идёт уверенно дальше, и его пропуск открывает нам любые двери.

Я натягиваю капюшон как можно ниже, чувствуя, как тёплый материал касается щёк. Стараюсь держаться как можно ближе к нему, так, чтобы в случае опасности он закрыл меня своей широкой спиной.

Это не совсем первый раз, когда я вышла из каюты. Я помню, как в раннем детстве, заболев, мама глубокой ночью тайком отвела меня в медотсек. Моё тело тогда ломило от жара, но даже в этом состоянии я чувствовала тревогу. Мы успели вернуться за несколько минут до ночного патруля, и страх, что нас поймают, до сих пор иногда снится мне по ночам.

Позже, уже с братом, я выходила в небольшой зал в нашем крыле, чтобы смотреть старые фильмы. Тогда не нужно было использовать карту, и брат уверял, что это безопасно. Первый фильм — про приключения волшебника — меня поразил до глубины души. Это было такое невероятное, волшебное приключение, что мне захотелось верить в чудеса. После он принёс мне все книги о том волшебнике, и я проглотила их одну за другой, представляя, как это — жить в мире, где магия реальна.

Но здесь, в реальности, нет места чудесам.

Ян ведёт меня в обход, избегая главных коридоров. Я не могу отделаться от мысли, что любое неверное движение или звук могут нас выдать. Охранники, о которых я знаю только по планшету, — не люди. И они не отпустят меня живой.

Брат рассказывал, как они сканируют каждого за долю секунды, сверяя данные в системе. У меня таких данных нет. Нет анкеты, нет записей из школы, нет ДНК в базах. Я — ошибка, тень, и если они меня заметят, всё закончится в ту же секунду. Моя жизнь закончится в ту же секунду.

Моё сердце замирает, когда мы проходим очередной поворот, и свет всполохов будто бы чуть ярче освещает наши лица. Я опускаю голову ещё ниже, стараясь спрятать её в капюшоне. Ян продолжает идти, будто не замечая моего страха, но я чувствую, как холодный пот стекает по спине.

Я боюсь. До одури боюсь. Но иду дальше, цепляясь за ту малую надежду, что всё это закончится, и я снова буду в безопасности — с мамой, с братом.

Едва мы заходим в небольшой шлюз с белоснежной капсулой, я сразу замечаю маму. Она резко оборачивается, и в её глазах на мгновение застывает ужас.

— Ян… Зачем? Верни её в каюту! Немедленно! — её голос звучит так резко, что я инстинктивно отступаю на шаг. Мама почти бегом пересекает помещение.

— Я считаю, что логичнее отправить Лию на Землю, — спокойно отвечает Ян, его тон холоден, почти безразличен. — Если она найдёт Лиама, ей могут засчитать этот поступок и простить тебе вольность.

— Я сама решу, что лучше для моих детей, — мама кидается к стенду с костюмами и выхватывает один. Но, едва она собирается надеть его, я опережаю её. Рывком забираю костюм из её рук и торопливо натягиваю его, чувствуя, как материал плотно обхватывает тело.

— Я разберусь, как ею управлять. И разберусь, как на Земле найти брата. Мама, не волнуйся!

*Название “Халазия” была вдохновлена, в моем случае, песней. Далее только моя фантазия. В данном случае технология является попыткой человечества создать идеальную систему, которая будет решать все проблемы. Но все не так просто:)

**Книга вдохновлена атмосферой “Сотни”. Далее только моя фантазия.