Глава 11

Глава 11

Месяц прошёл с той ночи, когда в моей голове зародился план. Месяц наблюдений, анализа, сбора данных, как будто я писала диссертацию о поведении хищника в естественной среде обитания.

Только хищник был моим насильником. А естественная среда — моя тюрьма.

Халид приходил регулярно, как часы. Вторник. Четверг. Воскресенье. Иногда суббота, если настроение было особенно мерзким. Всегда между девятью и десятью вечера. Всегда с одинаковым выражением лица — пустым, отстранённым, словно он шёл не к живому человеку, а к спортзалу или к завтраку.

Механично. Холодно. Функционально.

Но потом я начала замечать... несоответствия.

Маленькие. Едва уловимые. Детали, которые не вписывались в общую картину.

Это началось на шестой неделе.

Я лежала на кровати после очередной "ночи" — так я называла эти визиты в своей голове, хотя они длились от силы двадцать минут. Халид уже ушёл в душ, и я слышала шум воды за дверью.

Обычно я лежала неподвижно, глядя в потолок, ожидая, когда он выйдет, оденется и уйдёт, бросив своё стандартное "Можешь идти".

Но в этот раз я повернула голову и увидела, что он забыл свой телефон на тумбочке.

Телефон. Связь с внешним миром.

Сердце ударило в грудь так сильно, что я испугалась — он услышит через стену. Я протянула руку, коснулась холодного стекла.

Экран заблокирован. Конечно, заблокирован. Но даже просто держать его в руках, знать, что где-то там, за цифрами и паролями, существует реальный мир, было... чем-то.

Я услышала, как вода выключилась. Быстро положила телефон обратно, легла в прежнюю позу.

Халид вышел, вытираясь полотенцем. Его взгляд упал на телефон, потом на меня. Задержался на секунду дольше обычного.

Я ждала наказания. Удара. Крика.

Но он просто взял телефон, сунул в карман кандуры и ушёл. Без слов.

Без "Можешь идти".

Просто... ушёл.

Я лежала в темноте и пыталась понять, что это значило. Забыл ли он что-то? Или специально оставил, проверяя меня? Тестируя?

Социопаты любят тестировать. Проверять границы. Смотреть, как поведёт себя жертва в условиях соблазна.

Но если это был тест — почему не наказал? Он наверняка видел, что я коснулась телефона. Его взгляд говорил об этом.

Первая странность.

Вторая случилась через три дня.

Как обычно, служанки привели меня в его покои. Он уже был там, сидел в кресле у окна с бокалом виски в руке, глядя на пустыню. Спиной ко мне.

Я вошла, замерла у двери. Ждала команды. Ждала, что он скажет раздеваться или подойти.

Но он молчал. Просто сидел, смотрел в окно. Минута. Две. Пять.

Тишина была оглушительной. Я слышала своё дыхание, стук сердца, тиканье часов на стене.

Наконец он заговорил, не поворачиваясь:

— Расскажи мне о своей семье.

Я опешила. За три месяца плена он ни разу не задал мне личного вопроса. Ни одного. Я была просто телом, дырой, функцией.

А теперь он хотел знать о моей семье?

— Что? — выдохнула я, не веря своим ушам.

— Твоя семья, — повторил он терпеливо, отпивая виски. — Мать, отец, брат. Расскажи.

Ловушка. Это должна была быть ловушка. Он хотел получить информацию, чтобы использовать против меня. Угрожать им. Причинить боль через них.

Но что мне терять? Он и так владел всем — моим телом, моей свободой, моей жизнью.

— Мама... Ирина, — начала я медленно, голос дрожал. — Она добрая. Слишком добрая. Всегда переживала за меня. Последнее, что она мне сказала... что у неё плохое предчувствие.

Халид молчал, слушал.

— Отец... Андрей. Инженер. Молчаливый. Работает по шестьдесят часов в неделю, чтобы прокормить нас. Он... он верил в меня. Отпустил меня в Дубай, хотя мама была против.

Слова застревали в горле. Слёзы жгли глаза.

— Брат Максим. Ему двадцать два. Мечтал стать геймдизайнером. Завидовал моей поездке.

Тишина растянулась. Я вытерла слёзы, ожидая, что он скажет что-то жестокое. Использует эту информацию, чтобы ранить меня ещё больше.

— Хорошая семья, — сказал он наконец, голос был... странным. Не холодным. Не издевательским. Просто... задумчивым. — Редкость в наше время.

Он повернулся, посмотрел на меня. И в его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Не эмпатия — нет, социопаты не способны на эмпатию. Но... интерес? Любопытство?

— Ты скучаешь по ним.

Это не было вопросом.

Я кивнула, не в силах говорить.

Он встал, подошёл ко мне. Я напряглась, готовясь к боли. Но он просто провёл рукой по моим волосам — медленно, почти... нежно?

Нет. Это не могло быть нежностью. У него не было такой настройки.

— Иди, — сказал он тихо. — Сегодня я тебя не трогаю.

Я стояла, ошарашенная, не понимая, что происходит.

— Я сказал — иди, Екатерина.

Я выскочила из комнаты, как ошпаренная.

Вторая странность.

Разговор с Оксаной на следующий день в саду.

Мы сидели у фонтана, делая вид, что загораем, но на самом деле тихо разговаривая.

— Оксан, — начала я осторожно. — Халид с вами... какой он? Когда вызывает?

Она нахмурилась.

— Какой? Обычный. Холодный ублюдок, который использует нас как секс-кукол. Почему ты спрашиваешь?

— Просто... он со мной... по-другому, — я подбирала слова. — Иногда.

Оксана повернулась ко мне, её взгляд стал острым.

— Что значит "по-другому"?

— Позавчера он не тронул меня. Просто спросил о моей семье и отпустил.

Оксана замерла.

— Что?

— Я серьёзно. Он задавал вопросы о моей жизни. Слушал. А потом сказал, что сегодня не будет... ну, ты поняла.

— Катя, — Оксана схватила меня за руку. — За два года он ни разу не задал мне ни одного личного вопроса. Ни одного. Он даже имя моё не помнит — называет просто "ты" или "девка". Он приходит, берёт и уходит. Всё. Никаких разговоров. Никакого интереса.

Моё сердце ухнуло вниз.

— Но... почему со мной иначе?

— Не знаю, — Оксана выглядела встревоженной. — Это либо очень хорошо, либо очень плохо.

— Объясни.

— Хорошо — если ты ему интересна. Если он видит в тебе что-то большее, чем просто дыру. Значит, будет менее жесток. Может, даст больше свободы.

Она сделала паузу.

— Плохо — если он привязывается. Одержимость социопата — это ад. Они не умеют любить, но умеют становиться маниакально зациклеными на объекте интереса. И тогда он никогда тебя не отпустит. Никогда. Даже если решит избавиться от остальных — тебя оставит. До конца жизни.

Её слова легли тяжким грузом.

— А как же мой план? — прошептала я. — Заинтересовать его, чтобы использовать потом?

— План хороший, — кивнула Оксана. — Но опасный. Ты играешь с огнём, Катюш. И можешь сгореть.

Следующий визит был через два дня. Я пришла подготовленная, решившая проверить теорию.

Халид сидел за столом, просматривая какие-то документы. Поднял взгляд, когда я вошла.

— Екатерина, — произнёс он, и это было в первый раз, когда он назвал меня по имени. — Подойди.

Я подошла, сердце колотилось.

Он отложил бумаги, оценивающе посмотрел на меня.

— Что ты изучала в университете?

Вопрос застал врасплох.

— Архитектуру, — ответила я осторожно.

— Почему архитектуру?

Я колебалась. Это снова ловушка? Или искренний интерес?

— Потому что... здания остаются, — начала я медленно. — Люди умирают, но то, что они построили, живёт веками. Это способ оставить след. Бессмертие через творчество.

Он слушал, не перебивая. Его взгляд был прикован ко мне.

— Какие здания тебе нравятся?

— Те, что бросают вызов, — слова лились сами. — Бурдж Халифа. Саграда Фамилия. Тадж-Махал. Здания, которые должны были быть невозможными, но люди их построили вопреки всему.

— Вопреки всему, — повторил он задумчиво. — Ты тоже хотела построить невозможное?

— Хотела, — прошептала я, и боль ожила в груди. — До того, как...

Я не закончила. Не могла.

Халид встал, подошёл. Остановился так близко, что я чувствовала его тепло.

— До того, как я разрушил твою жизнь, — закончил он за меня. Без эмоций. Констатация факта.

Я кивнула, опустив глаза.

Его пальцы коснулись моего подбородка, приподняли лицо. Я была вынуждена смотреть ему в глаза.

— Ты умная, — сказал он тихо. — Гораздо умнее остальных. Я вижу, как ты наблюдаешь. Изучаешь. Анализируешь.

Страх пронзил меня, острый и холодный. Он знает. Он видел.

— Не пугайся, — в его голосе прозвучало... что? Одобрение? — Мне это нравится. Ты не просто пустая кукла. У тебя есть мозг. Личность. Огонь, который я пока не смог потушить.

Его рука легла мне на шею — не сжимая, просто лёжа.

— И это делает тебя... интересной.

Он отпустил меня, отошёл.

— Сегодня я хочу не просто секса, — сказал он, наливая два бокала вина. Протянул один мне. — Хочу разговора. Потом секс. В таком порядке.

Я взяла бокал дрожащими руками. Это была игра. Он играл со мной, как кошка с мышью. Но у меня не было выбора, кроме как играть тоже.

Мы сидели, разговаривали. Он задавал вопросы — о моих мечтах, о том, какой я видела свою жизнь, о книгах, которые я любила.

Я отвечала осторожно, дозируя информацию. Давая ему достаточно, чтобы поддерживать интерес, но не слишком много, чтобы он не насытился.

И — самое странное — он тоже говорил. Немного. Урывками. О своём детстве в богатой, но холодной семье. О матери, которая никогда его не любила. Об отце, который видел в нём только наследника.

Социопаты не делятся личным. Они не нуждаются в эмоциональной близости.

Но он делился. Зачем?

Когда он в конце концов взял меня, это было... по-другому. Всё ещё жёстко. Всё ещё без нежности. Но он смотрел мне в глаза. Называл по имени. Гладил волосы после.

И это было страшнее любого насилия.

Потому что это означало, что Оксана была права.

Он не просто использует меня. Он привязывается.

А одержимость монстра — это клетка, из которой нет выхода.

Той ночью я не могла уснуть. Лежала, уставившись в потолок, и думала.

Есть особый вид ловушки — когда твой тюремщик начинает видеть в тебе человека. Потому что тогда ты перестаёшь быть безликой жертвой и становишься объектом одержимости. А одержимость — это цепи, которые никогда не ржавеют, не ломаются, не слабеют.

С одной стороны, это давало мне власть. Крошечную, призрачную, но власть. Если я ему интересна — он будет менее жесток. Даст больше свободы. Может, даже ослабит бдительность.

С другой стороны, это означало, что я никогда не освобожусь. Даже если остальных девушек продадут или убьют — меня он оставит. Потому что я стала для него не просто игрушкой. Я стала чем-то большим.

И я не знала, что страшнее.

Оксана сказала: "Ты играешь с огнём".

Но у меня не было выбора. Я уже в огне. Уже горю. Вопрос только в том, сгорю ли я дотла или смогу использовать этот огонь против него.

Я закрыла глаза, сжав кулаки.

План продолжает действовать. Я буду поддерживать его интерес. Буду кормить его одержимость маленькими кусочками себя — достаточно, чтобы он хотел большего, но не достаточно, чтобы насытился.

Это опасная игра. Безумная игра.

Но единственная, которая у меня есть.

И я буду играть до конца.

Потому что альтернатива — сгнить здесь, в этой золотой клетке, превратиться в сломленную куклу, как остальные.

А я не могла позволить этому случиться.

Я выживу.

Любой ценой.