Глава 12

Катя

Утро началось со странности.

Я проснулась от того, что в комнате было слишком светло. Не рассветный свет, пробивающийся сквозь решётки, а электрический — яркий, резкий. Открыла глаза и увидела служанок, которые расставляли что-то на столе у окна.

Я села на кровати, инстинктивно натянув одеяло на себя. За месяцы плена привыкла спать одетой — даже в собственной комнате не чувствовала себя в безопасности настолько, чтобы быть обнажённой.

Служанки закончили, поклонились молча и вышли.

Я смотрела на стол несколько минут, не решаясь подойти. Что это? Очередной тест? Ловушка?

Наконец любопытство пересилило страх. Я встала, босыми ногами пересекла холодный мрамор пола.

На столе лежали книги. Не одна, не две — целая стопка. Я взяла верхнюю, повернула в руках.

"Преступление и наказание" Достоевского. На русском.

Сердце ёкнуло. Я читала эту книгу в школе, но тогда не понимала её по-настоящему. Слишком молодой была. Слишком далёкой от темы искупления через страдание.

Теперь я понимала Раскольникова так, как никогда раньше. Потому что знала, что значит жить с грузом того, что нельзя изменить.

Следующая книга — "Мастер и Маргарита" Булгакова. Потом "Анна Каренина" Толстого. "Лолита" Набокова. "Шум и ярость" Фолкнера.

Все на русском. Все классика. Все — книги, которые я упоминала в разговоре с Халидом три дня назад, когда он спрашивал о моих литературных предпочтениях.

Он запомнил. Каждую мелочь. Каждое название.

Я села на стул, держа "Преступление и наказание" в руках, и почувствовала, как что-то внутри меня сжимается — не от страха, от чего-то более сложного.

Это были не просто книги. Это было послание: я слушаю тебя.

И это было страшнее любого подарка.

На следующий день — новая странность.

Служанки принесли большую коробку. Поставили на кровать, молча вышли.

Я открыла. Внутри лежал альбом для рисования — профессиональный, с плотной бумагой, какие используют настоящие художники. Набор акварели — дорогой, я узнала марку, мы с однокурсниками мечтали о таких в университете. Кисти. Карандаши разной мягкости. Всё для рисования.

Я достала альбом, провела рукой по обложке. Вспомнила, как рисовала тайком на обрывках бумаги, пряча под матрасом, боясь, что найдут.

А он знал. Знал, что я рисую. Знал, что мне это нужно.

Как? Камеры в комнате? Или служанки докладывают ему обо всём?

Наверное, и то, и другое.

Я открыла альбом на первой странице. Чистый белый лист, который ждал, когда я наполню его смыслом.

И впервые за месяцы я почувствовала что-то похожее на... благодарность?

Нет. Не благодарность. Это было бы предательством самой себе.

Но что-то. Какое-то чувство, которое я не могла назвать.

Есть особый вид манипуляции — когда тюремщик даёт тебе именно то, в чём ты нуждаешься, но не просишь вслух. Потому что тогда ты начинаешь думать: может, он не такой уж монстр? Может, в нём есть что-то человеческое?

И это самая опасная мысль из всех.

Вечером того же дня Халид пришёл раньше обычного. Не в девять, а в восемь. Я читала "Преступление и наказание", когда услышала щелчок замка.

Вскочила, инстинктивно отступив к стене. Старые рефлексы — всегда держать дистанцию, всегда быть готовой к боли.

Он вошёл, посмотрел на книгу в моих руках.

— Читаешь, — констатировал он. Не вопрос.

Я кивнула, сжимая книгу так сильно, что пальцы побелели.

— Нравится?

— Да, — прошептала я.

Он подошёл ближе. Я напряглась, но он просто взял книгу из моих рук, полистал.

— Раскольников думал, что он выше законов морали, — сказал он задумчиво. — Что может убить ради высшей цели. А потом его сожрала вина.

Он поднял взгляд на меня.

— Ты думаешь, меня когда-нибудь сожрёт вина?

Вопрос застал врасплох. Я смотрела на него, не зная, что ответить. Это ловушка? Он хочет, чтобы я сказала "да" и получить повод наказать? Или "нет" и услышать, что я смирилась?

— Не знаю, — ответила я честно. — Способны ли вы на вину?

Уголки его губ дрогнули. Не улыбка — намёк на неё.

— Умный ответ, — он вернул мне книгу. — Нет. Я не способен. Вина — это эмоция для тех, у кого есть совесть. У меня её нет. Никогда не было.

Он сел в кресло, жестом показал мне сесть на кровать.

— Но мне любопытно, — продолжал он. — Что ты обо мне думаешь. Видишь ли ты меня как Раскольникова, который совершил преступление и должен за него заплатить? Или как дьявола Воланда, который просто делает то, для чего создан?

Я села на край кровати, не отрывая от него взгляда.

— Ни то, ни другое, — сказала я тихо. — Раскольников хотя бы мучился. Воланд хотя бы был честен в своей природе. Вы... вы просто берёте то, что хотите, и не задумываетесь о последствиях.

— Потому что последствий для меня нет, — возразил он спокойно. — Деньги, власть, связи — они защищают меня от любых последствий.

— От земных, — я не знаю, откуда взялась эта смелость. — Но не от себя самого.

Он нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

— Вы говорите, что не чувствуете вину, — я подбирала слова осторожно. — Но зачем тогда спрашиваете мое мнение? Зачем даёте мне книги? Зачем разговариваете со мной?

Тишина повисла в воздухе, тяжёлая, напряжённая.

— Потому что ты интересна, — ответил он наконец. — Остальные девушки — пустые. Сломались быстро. Превратились в кукол, которые делают то, что я говорю, и не имеют собственных мыслей.

Он встал, подошёл ко мне. Я не отступила, хотя каждый инстинкт кричал бежать.

— А ты, — его рука легла мне на щеку, — ты всё ещё сопротивляешься. Внутри. Я вижу это в твоих глазах. Ты ненавидишь меня, но притворяешься покорной. Играешь игру. И мне это... нравится.

Его большой палец провёл по моей нижней губе.

— Ты заставляешь меня чувствовать что-то похожее на вызов. А я давно не чувствовал вызовов. Всё слишком легко даётся, когда у тебя есть деньги и власть.

Я смотрела на него, и в голове проносились тысячи мыслей. Он видит мою игру. Знает, что я притворяюсь. Но ему это нравится.

Потому что социопатам нужна стимуляция. Им быстро становится скучно. А я — единственная, кто не стала для него скучной.

Это было одновременно и победой, и проклятием.

— Спасибо за книги, — выдавила я наконец. — И за альбом.

— Не благодари, — он отошёл, налил себе виски. — Это не доброта. Это инвестиция. Я хочу, чтобы ты оставалась интересной. А для этого тебе нужно чем-то занимать разум, кроме планов побега.

Прямолинейность сбила с толку.

— Вы знаете, что я думаю о побеге?

— Конечно знаю, — он отпил виски. — Все думают о побеге первые месяцы. Но ты умнее остальных. Ты уже поняла, что побег невозможен. Поэтому ищешь другие способы.

Он повернулся ко мне.

— Ты пытаешься меня заинтересовать. Стать для меня чем-то большим, чем просто тело. Думаешь, что если я увижу в тебе личность, то стану менее жесток. Дам больше свободы. Может, даже отпущу когда-нибудь.

Кровь отхлынула от лица. Он знает. Знает всё.

— Умная стратегия, — продолжал он, как ни в чём не бывало. — Единственная, которая может сработать. Другие пытались побегом — я ломал их физически. Одна пыталась манипулировать через слёзы и мольбы — скучно и предсказуемо. Ты же выбрала интеллектуальный подход. Играешь на моём любопытстве. Молодец.

Я не могла говорить. Горло сжалось.

Он подошёл, присел на корточки передо мной, чтобы смотреть в глаза.

— Но вот что ты не учла, Екатерина, — его голос стал тише, опаснее. — Я позволяю тебе играть эту игру. Потому что мне интересно, как далеко ты зайдёшь. Сколько себя отдашь ради иллюзии свободы. Где твоя граница.

Его рука легла мне на горло — не сжимая, просто лежа.

— И когда я найду эту границу, когда пойму, что именно делает тебя тобой, — он усмехнулся, — я сломаю это. Потому что ломать интересные вещи гораздо увлекательнее, чем скучные.

Он встал, допил виски.

— А теперь раздевайся. Достаточно разговоров на сегодня.

Той ночью, после того как он ушёл, я лежала на кровати и смотрела в потолок.

Руки тряслись. Всё тело тряслось.

Он знал. Знал с самого начала. И позволял мне играть, потому что это развлекало его.

Я была не кукловодом, дёргающим за ниточки. Я была марионеткой, которая думала, что управляет кукловодом, в то время как он просто наблюдал за моими потугами с усмешкой.

Есть особый вид унижения — когда ты думаешь, что хитришь, манипулируешь, играешь в долгую, а потом выясняется, что вся твоя игра была просто частью чужого, более масштабного плана. Что ты не шахматист, а пешка, которой позволили подумать, что она ферзь.

Я закрыла глаза, стиснув зубы до боли.

Но потом... потом до меня дошло.

Он знает. Но не остановил. Позволяет продолжать.

Почему?

Потому что ему интересно. Потому что я — единственная, кто не скучен.

А значит, у меня всё ещё есть власть. Крошечная. Призрачная. Но есть.

Пока я интересна — я нужна. Пока я нужна — я жива. Пока я жива — есть шанс.

План не провалился. Просто стал сложнее. Опаснее.

Я должна была оставаться интересной, но не дать ему найти мою границу. Дать достаточно, чтобы увлечь, но не всё, чтобы он не насытился.

Это была игра на выживание. И ставка — моя душа.

Следующие дни стали странным танцем.

Халид приходил, и мы разговаривали. Не всегда долго — иногда пять минут, иногда час. Он задавал вопросы, я отвечала осторожно, дозируя информацию.

Он рассказывал о себе — немного, урывками. О своём бизнесе (нефть, недвижимость, оружие — всё, что приносит деньги и власть). О том, как рано понял, что не такой, как другие дети. Как научился имитировать эмоции, чтобы соответствовать обществу.

— Люди так легко обмануть, — говорил он однажды, наливая вино. — Улыбнись, скажи правильные слова, и они думают, что знают тебя. Но они видят только маску. Никто не видел того, кто я есть на самом деле. До тебя.

— Я не хочу видеть, — ответила я тихо.

— Но видишь, — он усмехнулся. — Потому что ты умная. Наблюдательная. Ты изучаешь меня так же, как я изучаю тебя. Мы оба играем. Оба притворяемся. И в этом вся прелесть.

Потом он брал меня — всё ещё жёстко, всё ещё больно. Но иногда, иногда он смотрел мне в глаза. Называл по имени. Гладил волосы после.

И это были крохи человечности в океане жестокости. Крохи, которые делали его ещё более опасным.

Потому что легко ненавидеть чистое зло. Но когда монстр показывает проблески чего-то ещё — вот тогда начинается настоящий ад. Потому что ты начинаешь оправдывать. Искать объяснения. Думать: "Может, он не такой плохой?"

И это самая страшная ловушка из всех.

Оксана заметила изменения.

— Ты по-другому выглядишь, — сказала она однажды в саду. — Не знаю как, но... по-другому.

— Он разговаривает со мной, — призналась я. — Каждый раз. Дарит подарки. Книги. Принадлежности для рисования.

Оксана побледнела.

— Катя, это плохо.

— Почему? Я ему интересна. Это же хорошо, правда?

— Нет, — она схватила меня за руки. — Это ужасно. Потому что он одержим тобой. А одержимость социопата не имеет конца. Он никогда тебя не отпустит. Даже если решит избавиться от всех нас — тебя оставит. До конца твоей жизни.

— Я знаю, — выдохнула я. — Он сам мне сказал. Он знает, что я играю. И позволяет, потому что ему интересно.

— Тогда зачем продолжаешь?

— А что у меня ещё есть? — я посмотрела на неё. — Сдаться? Превратиться в сломленную куклу? Нет. Я буду играть до конца. Может, проиграю. Может, он действительно сломает меня. Но хотя бы я попытаюсь.

Оксана смотрела на меня долго, потом кивнула.

— Тогда будь осторожна. Очень осторожна. Потому что он опасен. Гораздо опаснее, чем кажется.

— Я знаю, — прошептала я.

Но знание не делало это проще.

Потому что с каждым днём игра становилась всё сложнее.

И граница между притворством и реальностью размывалась всё больше.