Глава 7

Я не знаю, сколько часов просидела на полу у двери после того, как ушла Фарида. Может, три. Может, пять. Время потеряло смысл в этой золотой клетке.

Я пыталась кричать. Билась в дверь кулаками, пока костяшки не покрылись кровоподтёками. Царапала деревянную поверхность ногтями, пока два не сломались, оставив болезненные рваные края. Вопила до хрипоты, пока голос не превратился в жалкий шёпот.

Но никто не пришёл. Никто не ответил.

Стены поглощали мои крики, словно я кричала в пустоту.

Я пыталась молиться. Я не была религиозной — в нашей семье не было места Богу между счетами за коммуналку и работой по шестьдесят часов в неделю. Но сейчас я цеплялась за любую соломинку.

«Господи, если ты есть, помоги мне. Пожалуйста. Я сделаю всё что угодно. Только верни меня домой. К маме. К папе. К Максиму. Я больше не буду мечтать о большем. Я буду благодарна за свою скромную жизнь. Только спаси меня».

Но Бог не отвечал. Или его здесь не было. В этом месте был только ад.

Я думала о маме. Представляла, как она сейчас — наверное, уже знает, что я пропала. Лера и Настя, должно быть, подняли тревогу. Полиция. Посольство. Они ищут меня.

Но слова Фариды эхом отзывались в голове: «Тебя считают мёртвой» .

Мёртвой. Для них я уже мертва. Моя мама рыдает над пустым гробом. Или над закрытым. Или вообще не может похоронить меня, потому что тела нет.

Эта мысль разрывала меня изнутри на куски.

Я перестала плакать. Слёзы кончились. Осталась только пустота. Холодная, выжженная пустота там, где раньше было сердце.

Я сидела, обняв колени, уставившись в одну точку, и чувствовала, как что-то во мне ломается. Не сразу — медленно, по кусочкам. Как трещина на льду, которая расползается всё шире и шире.

Наступила ночь. Я не включала свет. Просто сидела в темноте, в этом роскошном платье, которое теперь казалось саваном.

Думала о Кариме. О его улыбке. О его словах. «Ты особенная. Я чувствую связь». Ложь. Всё было ложью. Каждая улыбка, каждое прикосновение, каждый взгляд — всё это было спектаклем. Игрой. Охотой.

А я была дичью, которая сама пришла в капкан.

Ненависть. Я чувствовала ненависть, которая разгоралась во мне, как огонь. Жгучую, всепоглощающую ненависть к этому ублюдку, который играл со мной, как кошка с мышью.

Если бы он был здесь сейчас, я убила бы его. Голыми руками. Вырвала бы ему горло зубами. Выцарапала бы глаза. Я хотела, чтобы он страдал так же, как страдаю я.

Но его здесь не было. Был только я. И моя ярость, которой некуда деться.

Я не заметила, когда уснула. Просто провалилась в темноту, измождённая, опустошённая.

Проснулась от звука открывающейся двери.

Я вскочила, сердце забилось в бешеном ритме. Темно. В комнате всё ещё темно — только слабый свет из коридора прорезал тьму.

В дверном проёме стояла фигура. Высокая. Мужская.

Страх ударил меня в грудь, острый и пронзительный.

Фигура вошла, и за ней закрылась дверь. Щелчок замка. Я отступила к окну, прижавшись спиной к холодным решёткам.

Свет включился. Резкий, яркий. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела его.

Мужчина из моих кошмаров. Хотя я видела его впервые.

Высокий — под два метра. Широкие плечи, мускулистое тело под белоснежной кандурой. Лицо — резкое, мужественное, смуглое. Чёрные волосы, коротко стриженные. Борода — густая, ухоженная. Классические арабские черты, красота такая, что дух захватывает и слепит глаза...Но его глаза заставляют застыть...Глаза, которые могли бы быть красивыми. Тёмные, почти чёрные. Холодные. Пустые. В них не было ничего человеческого. Только хищный, оценивающий взгляд.

Он смотрел на меня так, как смотрят на вещь. На предмет. На собственность.

Саид Халид. Это был он. Мой мучитель. Мой тюремщик. Мой владелец.

Я прижалась к решёткам сильнее, пытаясь слиться с ними, раствориться.

— Не подходи, — прохрипела я, мой голос сломлен от криков. — Не... не трогай меня.

Он не ответил. Просто стоял, изучая меня. Его взгляд скользил по моему лицу, по телу в этом шёлковом платье, возвращался к глазам.

Молчание длилось вечность. Я слышала только стук своего сердца — бешеный, панический.

Наконец он заговорил. Голос был глубоким, низким, с лёгким акцентом. Английский безупречный, но с восточной мелодичностью:

— Тебе сказали, как меня называть?

Я не ответила. Не могла. Горло сжалось от страха.

Он сделал шаг ближе. Я попыталась отступить, но за спиной была только решётка.

— Я спросил, — повторил он, и в его голосе появилась сталь, — тебе сказали, как меня называть?

— С-саид, — выдавила я наконец. — Господин.

— Хорошо, — он кивнул, словно я правильно ответила на уроке. — Ты обучаема. Это хорошо.

Он подошёл ближе. Я чувствовала его запах — что-то древесное, дорогое. Парфюм, который стоил больше, чем всё, что у меня было.

Он остановился в метре от меня. Слишком близко. Я чувствовала исходящую от него силу, власть. Он был как хищник, загнавший жертву в угол.

— Фарида объяснила тебе правила? — спросил он.

Я кивнула, не в силах говорить.

— Значит, ты знаешь, что теперь ты моя собственность. Моя вещь. Ты будешь делать то, что я скажу. Когда я скажу. Без вопросов. Без возражений.

— Нет, — прошептала я, и слёзы снова хлынули из глаз. — Пожалуйста... это ошибка... я не должна быть здесь...

— Ошибки нет, — его голос стал холоднее. — Карим выполнил заказ идеально. Ты именно то, что я хотел.

Заказ. Я была заказом. Товаром.

— Пожалуйста, — я сползла на пол, колени подкосились. — Отпусти меня... я не скажу никому... забуду всё... просто отпусти...

— Нет.

Один слог. Окончательный. Безжалостный.

Он присел на корточки передо мной, и я увидела его лицо вблизи. Резкие черты. Шрам на подбородке — тонкий, бледный. Губы сжаты в тонкую линию.

— Слушай внимательно, — сказал он тихо, но в этой тишине была угроза. — Это твоя новая жизнь. Ты можешь принять это и жить комфортно. Или сопротивляться и страдать. Выбор за тобой.

— Это не выбор! — закричала я сквозь слёзы. — Ты не имеешь права!

— Право? — он усмехнулся, и это было страшнее любого гнева. — Ты думаешь, здесь есть права? Ты думаешь, что-то имеет значение, кроме моей воли?

Он встал, посмотрел на меня сверху вниз.

— Я хозяин твоей жизни теперь. Я решаю, будешь ты есть или голодать. Будешь спать в постели или на полу. Будешь носить шёлк или рубище. Я решаю, живёшь ты или умираешь.

Каждое слово било по мне, как удар.

— Ты ничто, — продолжал он безжалостно. — Никто. Просто очередная девочка, которую никто не ищет. Мёртвая для мира. Существующая только для меня.

— Нет, — я качала головой, закрывая уши руками. — Нет, нет, нет...

— Да, — он схватил мои запястья, оторвал руки от ушей. Его хватка была железной, болезненной. — Чем быстрее ты это примешь, тем легче будет.

Он отпустил меня резко, и я упала на бок.

— У тебя три дня, — сказал он, направляясь к двери. — Три дня на то, чтобы смириться. Перестать кричать. Перестать биться в истерике. Научиться себя вести.

Он остановился у двери, обернулся.

— После этого я вернусь. И тогда ты начнёшь выполнять свои обязанности.

Обязанности. Я знала, что он имеет в виду. И этот ужас был сильнее всего остального.

— Я не дамся тебе, — прохрипела я сквозь слёзы. — Никогда. Убей меня, но я не дамся.

Тишина. Он смотрел на меня, и что-то изменилось в его взгляде. Что-то тёмное, опасное всколыхнулось в этих чёрных глазах.

Он шагнул ко мне. Быстро. Я даже не успела отреагировать.

Его рука схватила меня за горло, поднимая с пола. Он прижал меня к стене — сильно, болезненно. Моя спина ударилась о твёрдую поверхность, выбив воздух из лёгких. Его пальцы сжимали шею, не душа, но достаточно крепко, чтобы я не могла вырваться.

Я замерла. Перестала дышать.

Его лицо было в сантиметрах от моего. Я видела каждую ресницу, каждую линию, шрам на подбородке. Чувствовала его дыхание на своих губах — тёплое, ровное. Он не злился. Он был абсолютно спокоен. И это было страшнее любой ярости.

— Никогда? — переспросил он тихо, почти интимно. Его голос был низким, хрипловатым. — Ты думаешь, у тебя есть выбор?

Его свободная рука скользнула по моей талии, сжала бедро через тонкий шёлк платья. Грубо. Собственнически. Я почувствовала, как по телу пробежала дрожь — не от желания, от ужаса. Ладонь легла мне на грудь и пальцы сдавили сосок, так что я всхлипнула.

— Я оттрахаю тебя прямо сейчас, — прошептал он, его губы почти касались моего уха. — Здесь. На этом полу. Ты будешь кричать, царапаться, кусаться. Но я всё равно возьму. И ты ничего не сможешь с этим сделать. Сейчас я буду тебя ебать...Так кажется по-вашему говорят?

Я застыла, как кролик перед змеёй. Он скользнул ладонью мне между ног, сдавил промежность и усмехнулся хищной, властной ухмылкой.

— Но знаешь что? — он отстранился на миллиметр, посмотрел мне в глаза. — Я не буду. Не сегодня. Я выебу тебя позже. Вначале мне хочется поиграть, понаблюдать, возбудиться. Чуть позже...

Замешательство мелькнуло сквозь страх.

— Не потому, что ты этого не заслуживаешь, — продолжал он, его пальцы сжались на моей шее чуть сильнее. — А потому, что когда я возьму тебя, ты будешь знать, что это неизбежно. Ты проведёшь эти три дня, думая об этом. Представляя. Ужасаясь. И когда я приду за тобой, ты уже будешь сломлена изнутри.

Он отпустил меня резко, и я упала на пол, задыхаясь.

Он стоял надо мной, поправляя кандуру, словно ничего не произошло.

— Три дня, Екатерина, — сказал он, направляясь к двери. — Используй их с умом. Привыкни к мысли, что ты моя. Что твоё тело — моё. Что каждый вздох ты делаешь, потому что я позволяю.

Он остановился у двери, обернулся. В его глазах плясали тени в свете лампы.

— А потом я приду. И заберу то, что принадлежит мне.

Дверь захлопнулась. Щелчок замка.

Я осталась на полу, дрожащая, с красными отметинами на шее, где были его пальцы. Сердце колотилось так бешено, что я боялась, оно разорвётся.

Три дня.

У меня есть только три дня.

И я не знала, что страшнее — то, что он сделает, когда вернётся, или то, что я буду думать об этом каждую секунду до его прихода.

Следующие дни были размыты. Я не ела. Служанки приносили еду три раза в день — красиво сервированные блюда на подносах. Я швыряла их в стену. Смотрела, как еда пачкает роскошные обои, и чувствовала мрачное удовлетворение.

Это был мой единственный протест. Единственное, что я могла контролировать.

Не ела. Не пила. Просто лежала на кровати или сидела у окна, глядя на пустыню за решётками.

На второй день голова начала кружиться. Губы потрескались. Во рту пересохло так, что язык распух.

На третий день я едва могла встать. Тело было слабым, ватным. Мысли путались.

Где-то к вечеру третьего дня я поползла к ванной. Добралась до раковины, пила воду прямо из-под крана — жадно, судорожно. Вода была холодной, обжигала высохшее горло.

Я пила, пока желудок не свело судорогой. Потом меня вырвало прямо в раковину.

Я сползла на пол, прижавшись спиной к холодной стене, и плакала. Тихо. Безнадёжно.

Инстинкт выживания. Гребаный инстинкт выживания был сильнее моей гордости, моей ненависти, моего желания сдохнуть.

Я выпила воды. Значит, я хочу жить. Даже здесь. Даже в этом аду.

Эта мысль пробила меня больнее любого удара.

На четвёртый день я съела кусок хлеба. Просто взяла его с подноса и съела, потому что тело требовало. Желудок скрутило от голода так, что я не могла думать ни о чём другом.

Хлеб был свежим, мягким. Я жевала медленно, и каждый кусок казался предательством. Предательством себя. Своей гордости. Своего протеста.

Но я ела. Потому что хотела жить.

На пятый день служанки пришли, чтобы вывести меня во внутренний двор. Я попыталась сопротивляться, но сил не было. Они просто взяли меня под руки и повели.

Мы вышли через длинный коридор, спустились по лестнице. Я видела других охранников — мужчин с автоматами, которые смотрели сквозь меня, словно я была невидимкой.

Двери открылись, и я увидела сад.

Райский сад. Пальмы, цветы, которых я никогда не видела. Фонтан в центре с кристально чистой водой. Бассейн — огромный, с лазурной водой, которая переливалась на солнце.

И стены. Высокие белые стены по периметру. Вышки с охраной. Колючая проволока на вершине. Камеры наблюдения на каждом углу.

Рай-тюрьма.

Я стояла, щурясь от яркого солнца. Тепло обжигало кожу — я не выходила на воздух несколько дней.

И тут я увидела их.

Девушки. Четыре девушки в таких же шёлковых платьях, как на мне. Они сидели у бассейна на шезлонгах.

Одна была азиатка — хрупкая, с длинными чёрными волосами. Вторая — смуглая, возможно, арабка или индианка. Третья — блондинка, бледная, с пустыми голубыми глазами.

И четвёртая.

Славянка. Я узнала по чертам лица. Чуть старше меня — может, двадцать пять-двадцать восемь. Каштановые волосы, серые глаза. Она смотрела на меня внимательно, изучающе.

Служанки отвели меня к пустому шезлонгу, усадили. Потом ушли.

Я сидела, сжавшись в комок, не зная, что делать. Не понимая, что происходит.

Наступила тишина. Девушки переглядывались, но молчали.

Наконец славянка встала, подошла ко мне. Села на край соседнего шезлонга.

— Привет, — сказала она тихо по-русски. — Меня зовут Оксана.

Русская речь. Я услышала родной язык впервые за несколько дней, и что-то внутри меня сломалось окончательно.

Я зарыдала. Рыдала навзрыд, не сдерживаясь, не стыдясь. Оксана обняла меня, прижала к себе, гладила по волосам.

— Тише, тише, — шептала она. — Я знаю. Я всё знаю. Я тоже прошла через это.

Я плакала в её плечо, и впервые за эти дни чувствовала хоть какое-то тепло. Хоть какое-то человеческое участие.

Когда слёзы наконец иссякли, она отстранила меня, посмотрела в глаза.

— Как тебя зовут?

— Катя, — прохрипела я. — Екатерина.

— Сколько тебе?

— Девятнадцать.

Она вздохнула, в её глазах мелькнуло сочувствие.

— Боже. Такая молодая.

— Что... что это место? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Это гарем шейха Халида, — ответила она просто. — Мы все здесь похищены. Туристки из разных стран. Никто не знает, где мы. Все считают нас мёртвыми.

Её слова подтверждали мой худший кошмар.

— Как давно ты здесь? — спросила я.

— Два года.

Два года. Боже. Два года в этом аду.

— Побеги? — прошептала я. — Можно сбежать?

Оксана покачала головой.

— Одна пыталась. Лейла. — Она кивнула на азиатку. — Её поймали через час. Халид... — Она замолчала, подбирая слова. — Он сломал ей руку. На наших глазах. Потом она провела месяц в подвале. В темноте. Одна. Без еды. Только вода раз в день.

Ужас затопил меня снова.

— Здесь нет выхода, — продолжала Оксана. — Пустыня. Охрана. Камеры. Он контролирует всё.

— А полиция? — я цеплялась за последнюю надежду. — Власти? Кто-нибудь?

— Он богат, Катя. Очень богат. У него связи везде. Полиция, правительство — все куплены.

Я смотрела на неё, и последние крохи надежды рассыпались в прах.

— Что он... что он с нами делает? — спросила я, хотя боялась ответа.

Оксана помолчала, потом ответила тихо:

— Он вызывает нас к себе. По графику. Раз-два в неделю каждую. Иногда чаще, если настроение. Ты понимаешь, о чём я.

Я понимала. Боже, как я понимала.

— Отказаться нельзя? — прошептала я.

— Можно. Но тогда наказание. Избиение. Изоляция. Голод. Он ломает непокорных.

— Тогда зачем жить? — выдохнула я. — Почему просто не... не покончить с этим?

Оксана посмотрела на меня долгим взглядом.

— Потому что где-то внутри теплится надежда. Глупая, иррациональная надежда, что однажды всё изменится. Что кто-то найдёт нас. Что он умрёт. Или просто отпустит.

— Он отпускает?

— Нет. Никогда. Девочки иногда исчезают. Мы не знаем куда. Может, продаёт. Может, убивает. Мы не спрашиваем.

Мой мир сузился до размеров этого сада. Этой тюрьмы под открытым небом.

— Что мне делать? — прошептала я.

— Выживать, — ответила Оксана просто. — Либо смиришься, либо сойдёшь с ума. Третьего нет.

Она встала, положила руку мне на плечо.

— Но ты умная, я вижу. Наблюдательная. Может быть, ты найдёшь способ. Если будешь наблюдать. Изучать. Ждать.

Наблюдать. Изучать. Ждать.

Я посмотрела на стены, на охрану, на других девушек с их потухшими глазами.

И внутри меня что-то изменилось. Не сразу. Не резко. Но медленно, как лёд, превращающийся в сталь.

Я не просто выживу.

Я найду способ выбраться из этого ада.

Любой