Глава 8

Катя

Первая ночь после его ухода я не спала совсем. Просто лежала на кровати, уставившись в потолок, и чувствовала, как его пальцы всё ещё сжимают моё горло. Фантомное прикосновение. Его запах въелся в мою кожу — древесный, дорогой, отвратительный.

Я трогала шею. Там, где были его пальцы, кожа горела. Я встала, пошла в ванную, посмотрела в зеркало.

Синяки. Пять тёмных отметин на бледной коже — отпечатки его пальцев. Метки владельца на собственности.

Я смотрела на них, и внутри меня поднималась волна ненависти, такой мощной, что я едва могла дышать. Ненависть к нему. К Кариму. К себе — за то, что была такой наивной, такой слепой, такой чертовски глупой.

«Три дня».

Его слова эхом отдавались в голове, не давая покоя.

«Когда я приду за тобой, ты уже будешь сломлена изнутри».

Он хотел, чтобы я думала об этом. Чтобы страх пожирал меня заживо. Чтобы каждая секунда была пыткой ожидания.

И, блядь, это работало.

Я представляла. Даже не хотела, но мой мозг сам рисовал картины. Его руки на моём теле. Его вес, придавливающий меня. Боль. Унижение. Моя беспомощность.

Я схватила краем раковины, согнулась пополам и меня вырвало. Снова и снова, пока в желудке не осталось ничего, кроме желчи.

Я сползла на пол, прижалась спиной к холодной плитке и заплакала. Тихо. Безнадёжно.

Утро пришло, хотя я не заметила рассвета. Просто в окно начал пробиваться свет.

Дверь открылась. Служанки внесли поднос с завтраком — фрукты, йогурт, хлеб, чай.

Поставили на столик, молча поклонились и ушли.

Я смотрела на еду долго. Желудок сводило от голода, но есть казалось предательством. Если я ем, значит, я принимаю эту жизнь. Значит, я сдаюсь.

Но инстинкт выживания был сильнее гордости.

Я съела йогурт. Медленно, механично, не чувствуя вкуса.

Час спустя снова пришли служанки. Молчаливые, с опущенными глазами. Одна жестом показала — следовать за ними.

Я не сопротивлялась. Просто встала и пошла.

Мы вышли из комнаты, прошли по коридорам. Я пыталась запомнить путь — повороты, двери, количество ступеней. Всё, что может пригодиться, если я решусь на побег.

Нас вывели во внутренний двор. Тот самый сад-тюрьма, который я видела вчера.

Девушки уже были там. Оксана, азиатка Лейла, смуглая девушка и блондинка.

Служанки усадили меня на шезлонг и ушли.

Тишина. Девушки смотрели на меня, но молчали. Словно ждали, пока я заговорю первой.

Оксана встала, подошла, села рядом.

— Как ночь? — спросила она тихо по-русски.

Я не ответила. Не знала, что сказать.

Её взгляд упал на мои синяки на шее. Я видела, как что-то мелькнуло в её глазах — узнавание? Сочувствие?

— Он приходил, — это не было вопросом.

Я кивнула.

— Что сделал?

— Ничего, — прохрипела я. — Просто... говорил. И... — Я не могла закончить фразу.

Оксана понимающе кивнула.

— Он любит психологические игры. Запугивание. Он ломает не только телом, но и разумом.

— Он сказал, что вернётся через три дня, — прошептала я, и голос дрожал. — Что... возьмёт меня.

Оксана вздохнула, провела рукой по лицу.

— Да. Он даёт время. Чтобы ты свыклась с мыслью. Смирилась.

— Я не смирюсь, — выдохнула я. — Никогда.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Все мы так говорили в первые дни. Но, Катя... здесь нет выбора. Либо ты подчинишься, либо он сломает тебя. Физически.

— Пусть ломает, — я чувствовала, как по щекам текут слёзы. — Я не дамся добровольно.

— Тогда будет больно, — просто сказала Оксана. — Очень больно. И всё равно возьмёт. Так хоть сохранишь себе кости целыми.

Её слова пробили меня, как пули.

— Ты... ты согласилась? — спросила я, ужасаясь.

— У меня не было выбора, — ответила она устало. — Первый раз я сопротивлялась. Он избил меня так, что я не могла встать неделю. Сломал два ребра. Потом всё равно взял. Насильно. Жестоко. Я кричала до хрипоты.

Я слушала, и внутри меня всё переворачивалось.

— Второй раз я не сопротивлялась, — продолжала она тихо. — Просто... отключила мозг. Думала о чём-то другом. О доме. О маме. О море. О чём угодно, кроме того, что происходит с моим телом.

— И это помогло?

— Выжить — помогло. Сохранить рассудок — отчасти. Но что-то внутри всё равно умирает каждый раз. Часть души. И никогда не возвращается.

Я смотрела на неё — на эту женщину, которая провела здесь два года. Два года в этом аду. Как она до сих пор жива? Как не сошла с ума?

— Как ты выдерживаешь? — прошептала я. — Два года... как ты не сошла с ума?

Оксана посмотрела на небо, прищурившись от солнца.

— Не знаю. Просто... день за днём. Иногда думаю, что уже сошла. Что это всё один долгий кошмар, и я застряла в нём навсегда.

Она закатала рукава. На запястьях — шрамы. Старые, побелевшие шрамы.

— Это от верёвок, — объяснила она, заметив мой взгляд. — Когда меня везли сюда. Я так сильно дёргалась, пытаясь вырваться, что стёрла кожу до мяса.

Её слова легли на меня тяжким грузом.

— Значит, выхода нет, — выдохнула я. — Совсем нет.

— Один выход есть, — Оксана повернулась ко мне. — Выжить. Научиться существовать здесь. Найти способ не сломаться окончательно. И ждать.

— Ждать чего?

— Шанса. Ошибки. Момента слабости. Чего угодно.

Она положила руку мне на плечо.

— Ты умная, Катя. Я вижу это. У тебя есть огонь в глазах. Не позволяй ему потухнуть. Наблюдай. Изучай его. Его привычки. Его слабости. Рано или поздно появится шанс. Может, не на побег. Но хотя бы на что-то.

Я смотрела на неё, и внутри зарождалось что-то новое. Не надежда — нет, это было бы слишком громко сказано. Но какая-то упрямая решимость.

Я не просто выживу.

Я буду ждать.

И когда придёт момент — я использую его.

Остаток дня прошёл в молчании. Девушки не разговаривали между собой — каждая была погружена в свой внутренний ад.

Лейла сидела у бассейна, опустив ноги в воду, и смотрела в пустоту. Её лицо было маской — никаких эмоций, только пустота.

Смуглая девушка — Мира, как представилась она позже — лежала на шезлонге с закрытыми глазами. Но я видела, как дрожат её руки.

Блондинка — Селин — тихо плакала, уткнувшись лицом в колени.

Мы все были сломлены. Каждая по-своему.

К вечеру служанки отвели меня обратно в комнату. Ужин уже стоял на столе.

Я съела немного. Не потому что хотела. Просто потому что надо было сохранить силы.

Села у окна, смотрела на закат над пустыней. Небо окрашивалось в кроваво-красный цвет, словно само небо истекало кровью.

«Два дня», — подумала я. — «Осталось два дня».

Вторая ночь была ещё хуже первой. Кошмары. Я проваливалась в сон и просыпалась с криком. Карим, превращающийся в Халида. Его руки на моём теле. Боль. Кровь. Я не могла дышать, не могла двигаться.

Просыпалась в холодном поту, дрожащая, и долго не могла понять, где я. Потом память возвращалась, и реальность оказывалась страшнее любого кошмара.

Утром служанки снова привели меня в сад. Оксана подсела ко мне.

— Расскажи мне о нём, — попросила она. — О Халиде. Что ты заметила?

Я нахмурилась.

— Зачем?

— Потому что знание — это сила. Даже здесь. Особенно здесь.

Я задумалась, вспоминая ту ночь.

— Он... холодный, — начала я медленно. — Смотрит как на вещь. Говорит спокойно, без эмоций. Но под этим спокойствием... что-то очень опасное.

Оксана кивнула.

— Да. Он социопат. Не чувствует эмпатии. Людей для него — инструменты или игрушки. Мы — игрушки.

— Он контролирует всё, — продолжала я. — Каждое слово выверено. Каждое движение рассчитано. Он не теряет контроль.

— Именно. Контроль — это его всё. Он одержим им.

— И как это использовать?

Оксана усмехнулась горько.

— Я не знаю. Два года здесь, и я так и не нашла его слабости. Может, у него их нет.

— У всех есть слабости, — возразила я. — Просто надо искать дольше.

Она посмотрела на меня с интересом.

— Ты архитектор, да? Ты же мне говорила.

— Студентка. Была.

— Архитекторы наблюдательны. Видят детали, которые другие пропускают. Используй это. Смотри. Запоминай. Анализируй.

Я кивнула. Впервые за эти дни почувствовала что-то кроме отчаяния. Цель. Пусть призрачную, но цель.

День прошёл быстрее. Вечером, когда меня вернули в комнату, я не просто села и стала ждать. Я встала и начала осматривать каждый сантиметр помещения.

Окна — решётки, прочные, не поддаются. Дверь — тяжёлая, замок снаружи. Вентиляция — слишком узкая, не пролезть.

Мебель — всё прикручено к полу. Даже зеркало над туалетным столиком — не стеклянное, а из какого-то пластика. Невозможно разбить.

Он продумал всё. Каждую деталь.

Но я не сдавалась. Я открыла шкаф. Там висели платья — десятки платьев. Все длинные, традиционные, из дорогого шёлка. Разных цветов — изумрудные, сапфировые, рубиновые.

Одежда наложницы.

Я захлопнула шкаф, чувствуя, как поднимается тошнота.

В ванной — косметика, парфюм, всё для ухода за телом. Ничего острого. Никаких ножниц, бритв, ничего.

Я вернулась в комнату, легла на кровать.

«Один день», — мелькнула мысль. — «Завтра он придёт».

Страх ударил в грудь, пронзительный и острый.

Я свернулась калачиком, обняла подушку и заплакала. Тихо, безнадёжно.

Третья ночь. Последняя ночь перед... этим.

Я не спала. Просто лежала, считая секунды. Каждая секунда приближала меня к рассвету. К моменту, когда он придёт за мной.

Я думала о маме. О том, как она сейчас. Плачет ли? Смирилась ли с моей смертью? Или всё ещё надеется?

«Прости, мама», — шептала я в темноту. — «Прости, что не послушалась. Прости, что была такой глупой».

Я думала об отце. О его молчаливой силе. О том, как он смотрел на меня в последний раз — с гордостью и тревогой.

О Максиме. Мой маленький брат. Ему сейчас так тяжело. Он потерял сестру.

Я думала о Лере и Насте. Они предупреждали меня. Пытались остановить. Но я не слушала.

Всё это — моя вина. Я сама привела себя в эту ловушку.

Рассвет начал пробиваться в окно. Первые лучи солнца окрасили комнату в золотистый цвет.

Сегодня. Это случится сегодня.

Я встала, подошла к окну. Смотрела на пустыню за решётками. Бесконечную. Мёртвую. Как моё будущее.

Дверь открылась.

Я обернулась, сердце подскочило к горлу.

Но это была не он. Служанки. Две молчаливые девушки с опущенными глазами.

Они жестом показали — идти в ванную.

Я знала, что это значит. Они готовят меня. Для него.

Я хотела сопротивляться. Хотела кричать, биться, царапаться.

Но Оксана была права. Это ничего не изменит. Только сделает хуже.

Я пошла в ванную. Позволила им раздеть меня. Помыть. Натереть какими-то маслами, от которых кожа стала мягкой и благоухающей.

Они вытерли меня, расчесали волосы. Нанесли лёгкий макияж. Надели на меня новое платье — белое, как подвенечное. Или как саван.

Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Передо мной стояла кукла. Красивая, безжизненная кукла.

Служанки вывели меня из ванной, усадили на край кровати.

И ушли.

Я осталась одна. Ждать.

Сколько прошло времени? Час? Два?

Каждая секунда тянулась вечность.

И вдруг — шаги в коридоре. Тяжёлые. Медленные. Приближающиеся.

Остановились у моей двери.

Щелчок замка.

Дверь открылась.

Он вошёл.

Халид. В той же белоснежной кандуре. Высокий. Властный. С этими чёрными, пустыми глазами.

Он закрыл дверь за собой. Щелчок замка.

Мы остались одни.

Он смотрел на меня долго, молча. Его взгляд скользил по моему телу в белом платье, по распущенным волосам, по моему лицу.

— Три дня прошли, — сказал он тихо. — Ты готова?

Я не могла говорить. Горло сжалось. Я только качала головой.

— Нет? — он сделал шаг ближе. — Жаль. Но это не имеет значения.

Ещё шаг. Он был уже рядом с кроватью.

— Сегодня ты станешь моей. Полностью. И запомни это, Екатерина, — его голос стал тише, опаснее. — Когда я закончу с тобой, ты будешь знать, кому принадлежишь.

Его рука потянулась ко мне.

И тут мир взорвался.