Глава 9

Катя

Его рука коснулась моего лица, и я вздрогнула всем телом, словно меня ударило током. Пальцы были тёплыми, грубыми, с мозолями на подушечках. Он провёл большим пальцем по моей щеке, стирая слёзы, и это прикосновение было таким обыденным, таким простым, что от контраста с ситуацией меня начало выворачивать наизнанку.

— Не надо, — прошептала я, и голос сорвался на хрип. — Пожалуйста...

Он не ответил. Просто смотрел на меня этими чёрными, пустыми глазами, в которых не было ни капли сочувствия. Ни капли человечности.

А потом его рука переместилась к моему горлу. Не сжимая, просто лёжа там — тяжёлая, горячая. Напоминание о том, кто здесь главный. Кто решает, дышу я или нет.

— Раздевайся, — сказал он тихо. Не приказ. Констатация факта.

Моё тело превратилось в камень. Я не могла пошевелиться, не могла дышать. Страх парализовал меня полностью, заморозил каждую клетку.

— Нет, — выдохнула я. — Я не...

Он не дал мне закончить. Просто кивнул в сторону двери, где за ней стояли охранники с автоматами.

— Либо сама. Либо они, — его голос был спокоен, как у человека, обсуждающего погоду. — И поверь, тебе не понравится второй вариант.

Выбор без выбора. Иллюзия власти, которая была жесточайшей насмешкой над тем, что осталось от моего достоинства.

Руки дрожали так сильно, что я едва могла ухватить край белого платья. Я стянула его через голову — медленно, со слезами, каждое движение далось с невероятным усилием.

Осталась в белье. Кружевном, дорогом, которое надели на меня служанки, готовя как жертву.

— Всё, — повторил он безжалостно.

Я закрыла глаза, не в силах смотреть на него. Сняла бюстгальтер. Трусики. Встала перед ним обнажённая — не только физически, но и морально.

Стыд. Я думала, что знаю, что такое стыд. Но оказалось — я не знала ничего. Настоящий стыд — это когда тебя раздевают до костей, до души, когда твоя человечность стирается, и ты становишься просто куском плоти, на который смотрят оценивающе, как на товар.

— Иди сюда, — приказал он.

Ноги не слушались. Каждый шаг давался так тяжело, словно я шла по колено в грязи. Я остановилась перед ним, дрожащая, пытаясь прикрыть себя руками.

Он схватил мои запястья — крепко, больно — и развёл руки в стороны.

— Не прячься, — сказал он холодно. — Ты моя собственность. Я имею право смотреть.

Собственность. Это слово пробило меня насквозь, оставив рваную дыру там, где раньше была личность.

Он изучал моё тело долго, методично. Его взгляд скользил по груди, по животу, по бёдрам. Не с вожделением — с оценкой. Словно проверял качество покупки.

Потом отпустил мои руки, толкнул меня на кровать. Я упала на спину, инстинктивно попыталась отползти, но он схватил меня за лодыжку, притянул обратно.

— Не сопротивляйся, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучала угроза. — Так будет только больнее.

Он начал раздеваться. Снял кандуру, и я увидела его тело — мускулистое, покрытое шрамами, которые рассказывали истории о насилии, о жестокости. Это было тело воина. Хищника.

Он лёг на меня сверху, и его вес придавил меня к кровати. Я не могла дышать, не могла двигаться.

— Нет! — закричала я, пытаясь оттолкнуть его, царапая, кусаясь. — Не трогай меня! Не смей!

Он легко поймал мои руки, прижал их над головой. Одной рукой. Держал обе мои руки одной своей — так просто, так унизительно легко.

— Чем больше сопротивляешься, тем дольше будет длиться, — сказал он спокойно. — Твой выбор.

Его свободная рука скользнула вниз, между моих бёдер. Грубо. Без подготовки. Без нежности.

Боль взорвалась внизу живота — острая, пронзительная. Я закричала, но он зажал мне рот ладонью.

— Тише, — прошипел он. — Никто тебя не услышит. И даже если услышит — никто не придёт.

Он вошёл в меня одним резким движением. Разорвал. Сломал то, что невозможно вернуть.

Боль. Я не знала, что боль может быть такой. Она разливалась по телу волнами, каждая сильнее предыдущей. Я думала, что умру. Хотела умереть.

Но он не остановился. Продолжал двигаться — механично, ритмично, используя моё тело как вещь, как дыру для своего удовольствия.

Я перестала сопротивляться. Просто лежала, уставившись в потолок сквозь слёзы, и чувствовала, как что-то внутри меня ломается окончательно. Не физически — морально.

Есть момент, когда боль становится такой сильной, что мозг отключается. Защитный механизм. Ты всё ещё чувствуешь, но словно издалека, словно это происходит не с тобой.

Я ушла в себя. Глубоко внутрь, туда, куда он не мог добраться. Думала о маме. О её руках, которые гладили меня по голове, когда мне было пять лет и я боялась темноты. О запахе её духов. О том, как она пела мне колыбельные.

Думала о Москве. О снеге, который падал за окном моей комнаты. О том, как я пила горячий чай с лимоном, укутавшись в плед.

Думала о море. О волнах, которые я никогда не увижу снова.

Время перестало существовать. Может, прошла минута. Может, час. Я не знала.

Наконец он содрогнулся, застонал — низко, по-животному. Его вес стал ещё тяжелее на секунду, потом он встал, вышел из меня.

Я почувствовала, как что-то тёплое и липкое потекло по внутренней стороне бёдер. Кровь. Моя кровь. Кровь моей невинности, которую он отнял силой.

Он встал с кровати, пошёл в ванную. Я слышала шум воды. Он мылся. Смывал меня с себя, словно я была грязью.

Я лежала неподвижно. Не могла пошевелиться. Тело больше не принадлежало мне — оно было чужим, сломанным, использованным.

Он вышел из ванной, уже одетый. Посмотрел на меня — на обнажённое, окровавленное тело, свернувшееся клубком на простынях.

— На сегодня свободна, — бросил он через плечо, направляясь к двери.

Вот и всё. Никаких слов утешения. Никакого притворства, что это было что-то большее, чем просто использование вещи.

Дверь захлопнулась. Щелчок замка.

Я осталась одна. В крови. В слезах. В абсолютной, всепоглощающей пустоте.

Я не знаю, сколько времени пролежала неподвижно. Может, час. Может, больше. Просто лежала, чувствуя, как боль между ног пульсирует в такт сердцебиению.

Наконец заставила себя встать. Каждое движение отдавалось болью — не только физической, но и той, что глубже, в самой душе.

Поплелась в ванную. Включила душ — горячую воду, обжигающую. Встала под струи и начала тереть себя мочалкой. Яростно. Безумно. Пытаясь смыть его прикосновения, его запах, его присутствие.

Тёрла, пока кожа не покраснела. Пока не начала саднить. Но как бы я ни старалась, я не могла смыть то, что он сделал со мной. Это впиталось глубже кожи. Это въелось в кости.

Когда вода стала холодной, я выключила душ. Вышла, закуталась в полотенце. Посмотрела на себя в зеркало.

Передо мной стояла незнакомка. С пустыми глазами. С лицом, которое словно постарело на десять лет за одну ночь.

Я прикоснулась к стеклу, пытаясь найти хоть что-то знакомое. Но та девушка, которая прилетела в Дубай неделю назад, была мертва.

Эта... эта была кем-то другим. Сломленной. Использованной. Обесчеловеченной.

Я вернулась в комнату, надела чистое платье, которое лежало на стуле. Легла на кровать — на другой край, подальше от пятна крови на простынях.

Свернулась клубком, обняла подушку и заплакала. Тихо. Безнадёжно.

Есть вещи, которые нельзя вернуть. Невинность. Достоинство. Веру в то, что мир может быть добрым.

Он забрал всё это у меня за десять минут. Может, меньше. Время потеряло смысл в момент, когда он вошёл в меня.

И самое страшное — я знала, что это только начало.

Что он вернётся. Снова. И снова. И снова.

Что моё тело будет использоваться, ломаться, уничтожаться раз за разом.

И я ничего не могу с этим сделать.

Ничего.

Утро пришло незаметно. Служанки вошли, молча сменили простыни, принесли еду.

Я не притронулась к еде. Просто лежала, уставившись в стену.

Через несколько часов они вернулись, жестом показали — следовать за ними.

Я встала автоматически. Боль между ног была всё ещё острой, я хромала, но никто не обратил внимания.

Меня вывели в сад. Девушки были там. Оксана подошла, посмотрела на меня, и её лицо наполнилось сочувствием.

— Он был с тобой, — это не было вопросом.

Я кивнула, не в силах говорить.

Она обняла меня. Просто обняла и держала, пока я рыдала ей в плечо.

— Я знаю, — шептала она. — Я знаю, Катюш. Все мы через это прошли.

— Как ты живёшь с этим? — прохрипела я сквозь слёзы. — Как не сойти с ума?

— Не знаю, — призналась она честно. — Может, я уже сошла. Просто не замечаю.

Она отстранилась, посмотрела мне в глаза.

— Но ты должна выжить, Катя. Понимаешь? Не для него. Для себя. Потому что если сдашься — он окончательно выиграет.

— Он уже выиграл, — прошептала я. — Забрал всё.

— Не всё, — Оксана сжала мою руку. — Он забрал тело. Но душа — она ещё твоя. Пока ты помнишь, кто ты. Пока не сдаёшься окончательно.

Я смотрела на неё, и где-то глубоко внутри, в самой тёмной части меня, зашевелилось что-то упрямое. Злое.

Он сломал моё тело. Забрал мою невинность.

Но я не отдам ему душу.

Я буду выживать. День за днём. Секунда за секундой.

Я буду наблюдать. Изучать. Ждать.

И когда придёт момент — я использую его.

Любой ценой.