ГЛАВА 44

Мужской запах заставляет меня вздрогнуть. Чужой запах. Не такой мерзкий, каким воняет Захид, но чужой. Совершенно не нравится мне. Как и то… То, что у него с лицом.

– О, Захид! Да я вовремя зашёл! У тебя красавицы появились? Неожиданно. Обычно страшные все, тощие. А эта хороша, – я, наконец, выхожу из ступора и отскакиваю от мужчины, словно от огня, на что он скалится, как голодный, плешивый шакал.

Мерзкий. Ужасно уродлив. Один глаз его отсутствует, а вместо него изувеченная, испещрённая рваными шрамами по краям чёрная дыра. Он даже не пытается скрыть свой дефект, и ужас в моих глазах ему, судя по всему, доставляет удовольствие. Мужчина коренаст и невысок, лысоват. Но меня пугает не столько его внешний вид, столько то, как он смотрит на глубокий вырез платья, едва скрывающего моё тело. Грудь торчит вульгарно, почти открывая взорам окружающих соски, промежность продувает сквозняком, и я нахожу взглядом дверь. Там улица, там свобода. Но как добраться до неё?

– Господин Макбул! Рад твоему приходу! – тут же склоняется в поклоне Захид, приветствуя гостя. Судя по всему, клиента. Богатого клиента, потому что маленькие, сальные глазки сутенёра тут же загораются азартом.

А одноглазый с меня взгляда не сводит. Рассматривает, словно раздумывает сожрать, но пока не решил, с какой части тела начнёт.

– Да… Я тут девочку себе ищу. Славянку. Вспомнил, что ты собирался новую партию привезти. Прежняя не выдержала, – ухмыляется кривыми, острыми, будто у какого-нибудь упыря, зубами.

Я столбенею от ужаса, понимая, что Захид не на прогулку меня вывел. И вполне возможно, сейчас подложит под этого урода. И да, понемногу доходит смысл сказанного одноглазым. Прежняя не выдержала… Не знаю, кто это… Прежняя. Но мне уже жаль её. Себя, правда, больше.

Пытаюсь пятиться назад, но Захид ловко хватает меня за локоть и возвращает на прежнее место.

– Хочешь эту, господин Макбул? Она строптивая, как ты любишь. И свежая ещё. Недавно купил её.

Свежая? Это он обо мне?! Как о куске ветчины?!

Макбул едва не стонет от удовольствия. Продолжает скалиться и тянет ко мне руку. Его единственный глаз смотрит на меня с похотью и вожделением, словно никогда раньше не видел женщину. Да у этого чудовища на лбу написано, что он извращенец! Мерзкий, отвратительный, жирный! Не знаю, за что его лишили глаза, но он явно заслужил.

Я дёргаюсь, пытаясь избежать прикосновения, но Захид заламывает мои руки за спину, слегка подталкивает к одноглазому, а тот, не стесняясь, щупает меня за грудь, как раз там, где тонкую, почти невесомую ткань натягивает сосок. Я кривлюсь от отвращения, дёргаюсь в руках Захида.

– Отпусти меня! Ты пожалеешь! Вы все пожалеете! – знаю, что жалко выгляжу. И угрозы мои не менее ничтожны и пустячны. И мне так горько от этой беззащитности, что я мысленно кричу. Внешне всё ещё пытаюсь сохранить видимость хладнокровия, чтобы не бросать кость этим псам. Но мне страшно. Как же мне страшно!

– Ооо, ты знаешь арабский язык? – удивляется одноглазый. – Мне нравится эта женщина всё больше. Хочу её себе.

Захид расплывается в лизоблюдской, гаденькой ухмылочке.

– Можешь забрать её хоть сейчас. Только цену обсудим, – едва руки не потирает от удовольствия. Мразь проклятая! Скольких он так погубил? Скольких продал, как товар?!

– Цену позже обсудим. Хочу её попробовать сейчас. Веди в комнату! – властно велит одноглазый, а у меня земля из-под ног уходит. В какую комнату? Я не хочу ни в какую комнату!

Но Захид, конечно же, не спрашивает на то моего мнения. Хватает меня за волосы и толкает, принуждая шагать вперёд. Я слезами заливаюсь, головой мотаю. Какой-то сюрреализм. Бред. Так не бывает! Почему это происходит именно со мной?!

Яна и Мира сидят на коленях у каких-то арабов, смотрят на меня сочувственно, но помочь не пытаются. Да, тут уж каждый за себя. Я их понимаю. Они не станут вмешиваться, как не вмешивалась я, когда дружки Захида насиловали их. Просто потому, что от нас здесь ничего не зависит. Ольгу не видать. Видимо, она в одной из кабинок, в сторону которых тащит меня Захид.

Я царапаю его волосатую, воняющую потом, липкую руку и визжу, трепыхаясь, выдирая себе клочья волос, которые остаются в его пальцах. Но мне плевать. Я не чувствую боли, ничего не чувствую, кроме жуткого, кошмарного ужаса, пронизывающего, пробирающего каждый сантиметр тела.

– Нет! Нет! Я прошу, нет! Захид! Отпусти! Верни меня эмиру, слышишь?! Он будет искать меня! Тебе не сойдёт это с рук!

– О чём это она? – интересуется идущий позади одноглазый, на что мерзкий сутенёр отмахивается.

– Глупости, господин Макбул. Она всем рассказывает, что была любовницей самого эмира.

Одноглазый мерзко хихикает, словно тявкает пустынный шакал. А меня от омерзения передёргивает. В комнате, куда меня заталкивают, я сразу же начинаю искать взглядом оружие. Если не удастся постоять за себя, то хотя бы закончу свои страдания. Но они вдруг хватают меня и, пока я отбиваюсь от Макбула, Захид надевает на мою голову чёрный мешок и затягивает на шее тесёмки. Я в ужасе кричу, брыкаюсь, но силы уже покидают.

Меня валят на скрипучую кровать, привязывают жёсткими жгутами руки к железному изголовью. Я в панике умоляю их отпустить меня, плачу и причитаю, но всё зря.

А когда на меня наваливается одноглазый и резко раздвигает мои ноги в стороны, понимаю, что это конец.

– Выйди! – тихо, возбуждённо дыша, непохожим на свой голосом приказывает Захиду, и я слышу, как открывается и хлопает дверь.

– Прошу, нет. Не надо, – захлёбываюсь слезами, пытаюсь поговорить, хотя бы ненадолго оттянуть эту казнь, но одноглазый молча направляет в меня свой член и делает сильный толчок.

Кричу, запрокидывая голову, срывая связки, и дергаюсь в жгутах, затягивая их ещё сильнее.