ГЛАВА 45

Насилует меня, как дикий зверь, продолжая зажимать рот, а я реву и глохну из-за слёз, пропитывающих ткань на моём лице и заливающихся в уши. И хорошо, что глохну. Что не слышу его учащённое, хриплое дыхание, которым грудь обнажённую жжёт. Жаль, не могу отключить все чувства, чтобы не ощущать его внутри себя. Как он долбится в меня, разведя мои колени до предела, до боли в тазу. И его член большой, очень большой. Он меня на части рвёт. На сухую, словно намеренно причиняет боль. Ну конечно же, намеренно.

– Пожалуйста, хватит! Хватит! Я не хочу! Отпусти! – ору, срывая связки, и в горле саднить начинает. А он, приподняв мешок до носа, рот мне зажимает. Его кожа пахнет чем-то знакомым. Чем-то, отчего боль в груди просыпается. Ненавижу. Я теперь ненавижу этот запах!

Стону от боли и жалости к себе, мотаю головой, пытаясь стрясти его руку. Пусть не касается меня! Пусть не трогает! Я не хочу!

Когда его движения во мне становятся невыносимо быстрыми и глубокими, я ослабеваю. Сил бороться больше не осталось. Я повержена. Уничтожена. Меня нет больше.

Ладонь соскальзывает с моего рта, и я слышу мужской стон. Ублюдок кончает в меня, войдя до предела, и я представляю, как в этот момент закатывается от удовольствия его единственный глаз. Меня от омерзения передёргивает, и тошнить начинает. Жаль, недостаточно, чтобы проблеваться прямо на него. Испортить этой мрази удовольствие.

Чувствую, как разливается внутри его сперма, как вытекает из меня, когда ублюдок вытаскивает свой член. Стиснув зубы, тихо вою, но замолкаю, когда он срывает с меня мешок и произносит до одури знакомым голосом:

– Открой глаза, Райхана.

– Нет, – мотаю головой, потому что не верю своим ушам. Я уверена, что увижу сейчас на себе одноглазую тварь, а не Халима. Это игра моего воспалённого, изнасилованного разума. Это не по-настоящему.

– Смотри на меня, женщина, а то, клянусь, я тебя придушу! – шипит мне в лицо, больно сжимая его своими пальцами. Я глаза открываю и…

Нет. Это бред. Не может быть. Ведь это одноглазый был! Я же точно знала, что это одноглазый! Я с ума сошла. Мой разум меня покинул. А может, Захид и девчонки были правы? Может, я, и правда, тронулась умом и придумала себе шейха? Может, я всегда была здесь, в этом борделе?

– Халим, – произношу тихо, смаргивая слёзы.

– Да, Райхана. Халим. Твой эмир, – произносит видение и встаёт с кровати.

Я смотрю на то, как он застёгивает свои штаны, как из вазы с фруктами берёт нож и, шагнув ко мне, перерезает жгуты, что уже кожу мне содрали. Проводит по ранам большими пальцами и дёргает к себе, заставляя встать.

Я не верю. Я до сих пор не верю в то, что это он, а не какое-то видение. Может, я в отключке, и он мне снится?

– Надень это! – приказывает, швырнув в меня чёрную абайю и такой же никаб. – И поторопись, если не хочешь остаться в этом вонючем борделе навсегда.

В голове что-то щёлкает, и я быстро стаскиваю с себя мерзкое платье проститутки. Надеваю абайю на голое тело и делаю несмелый шаг к двери, где уже ожидает меня Халим. На его голове куфия, ею же он закрыл и лицо, видны только глаза. Так носят куфию бедуины, живущие в пустынях. Я запоздало понимаю, что эмир не хочет, чтобы кто-то увидел его здесь. Оно и понятно.

– Лицо, Райхана. Закрой своё лицо, – цедит он. Зол. Как же ужасно он зол на меня.

Но я рада. Безумно рада тому, что он меня нашёл. Так рада, что слёзы ручьями и жутко трясутся руки, пока пытаюсь надеть никаб.

– Пойдём, – открывает он дверь и, взяв меня за предплечье, выходит из комнаты.

Под никабом душно, нечем дышать, и слезятся глаза, но я упорно держусь. Мне нужно выйти отсюда. Выйти на свежий воздух. Только тогда я поверю, что всё на самом деле так. Что Халим настоящий, и по моим бёдрам сейчас стекает его семя, а не того урода. Подумать только, я радуюсь, что меня изнасиловал один, а не другой…

В тонкую прорезь для глаз видно людей, стоящих на полу на коленях. Их обступили другие, и эти другие скрывают свои лица за чёрными повязками. Люди Халима. А на коленях Захид, пара его друзей и одноглазый Макбул.

Неужели… Неужели я свободна! Неужели я больше не буду просыпаться с мыслью, что сегодня меня порвут на части. Судорожно прижимаюсь к Халиму, а он останавливается рядом с Захидом и вынуждает остановиться и меня.

– Какой рукой ты трогал эту женщину? – задаёт вопрос жутким тоном. Голос его звучит тихо, вкрадчиво, как говорила бы змея со своей жертвой перед тем, как проглотить её.

– Я не… Не трогал. Вы сказали, держать её в страхе, и я лишь выполнял приказ вашего человека. Я не трогал её.

– Откуда тогда на её теле следы ударов? – так же тихо интересуется шейх. А я, начиная переваривать новую информацию, поворачиваюсь к нему. Что здесь происходит? То, что я слышу – это правда?!

– Мой эмир, я ударил её всего пару раз, ваш человек сказал…

– Какой рукой ты бил её? – снова обрывает Захида.

– Правой, мой господин, – будто смирившись со своей судьбой, склоняет голову Захид.

– Отрубите ему правую руку, – приказывает шейх, а затем переходит к Макбулу.

– Теперь ты. Какая рука трогала эту женщину?

– Мой эмир, я не сделал ничего такого! Вы же сами велели сделать так, чтобы она поверила! – срывается на визг одноглазый, но я не смотрю на него. Мой взгляд прикован к Халиму. То, что я слышу… Это всё он. Он! Это всё был жуткий, злой розыгрыш. Спектакль!

– Отрежьте ему и язык тоже, – бросил презрительно Халим и потащил меня к выходу. – И всех, кто на неё смотрел, глаз лишите! – бросил напоследок. Послышались стоны и просьбы сохранить жизнь, но эмир, конечно же, их не услышал.

Я запоздало обернулась на девочек, но тех уже не было в баре. Вообще никого не было. Кроме бесчисленной охраны шейха и нескольких несчастных, ненависть к которым перекрывала жалость. Потому что я понимала: они уже не встанут с колен. Целыми так точно не встанут.

И поделом. Пусть подонки расплатятся за загубленные жизни. Скольких девчонок они замучили, скольких продали в рабство? Твари. Мерзкие, отвратительные сутенёрские рожи. Но стоит ли винить их в чём-то в моём случае? Ведь им приказали. Тот приказал, что за руку меня сейчас уводит. И я не знаю, радоваться ли мне или плакать.

В машине он бросает мне браслет, тот самый, со змеёй и его печатью. А я взгляд опускаю вниз. Мне смешно и горько одновременно. Хочется сплюнуть разлившуюся во рту желчь прямо на его дорогие туфли из крокодиловой кожи.

Всё время, проведённое в борделе, я боялась Захида, его дружков, его клиентов. А нужно было бояться не их. Нужно было бояться Халима эль Хамада. Коварного, жестокого, ломающего судьбы. Этого ужасного человека, который не только моё тело похитил и подчинил. Он мою душу вынул и удавил её в своей руке.

– Надень! Если посмеешь снять его ещё раз, я лишу тебя руки! А посмеешь снова бежать – головы.

* * *

– Как… – прокашливается, судорожно вдыхает. – Как ты меня нашёл? – она, конечно же, всё поняла. Всё слышала.

Усмехнулся. Забавная. Как цветок экзотический. Нежный, наивный. Из другого мира. Совершенно не похожая на женщин, к которым он привык. Которые глотки готовы грызть друг другу за кусок власти.

– Я тебя не терял, Райхана. Но ты, думаю, уже всё поняла. Зачем задаёшь эти ненужные вопросы? Спроси то, что действительно важно.

Наблюдать за её реакцией – одно удовольствие. И злоба чёрная всё ещё душит его, требует мести. За то, что сбежать хотела, за то, что лишить его себя хотела. За то, что понял тогда, что не смог бы её отпустить. Она стала зависимостью. Наркотиком. Самым страшным, самым губительным.

Когда узнал о том, что затевает Давия, захотелось увидеть реакцию Райханы. Да, он знал, что она мечтает вернуться в свою Россию. Знал, но почему-то надеялся на то, что она передумает. Не решится бежать. И в гнев впал, когда Саадат принесла ему весть, что Райхана согласилась.

Тогда возникло лишь одно желание. Оттрахать её грубо, сильно, зверски. По самые яйца, чтобы всю её своей яростью заполнить. Чтобы самому в ней раствориться. А потом лишить эту строптивую шармуту жизни. Чтобы больше никому не досталась. Чтобы даже собой не осталась. Навеки его.

И понял, что это помутнение не излечить. И само оно не пройдёт. Это не любовь. Это одержимость. Она в крови, как вирус, навечно. Её не вытравить. Она дарит привкус стали и гнева, она лишает дыхания.

Вторым, уже более осмысленным желанием стала жажда по ней. Наказать, сломать, в пучину ужаса её повергнуть. Показать ей, насколько ничтожна её жизнь. Насколько она зависима от него.

Эмир приказал им. Да, они все делали то, что он велел. Но уже тогда он знал, что накажет каждую тварь, которая её коснулась или хотя бы посмотрела. И себя наказал. Смотрел на неё всё время. Каждый день, каждый час открывал приложение и подолгу смотрел на свою русскую одержимость. Видел, как она билась в этой клетке своими изломанными крыльями, слышал, как звала его, и свирепел от бешенства. Но заставлял себя ждать. Пытал, изводил себя. Резал себя ножом, чтобы перекрыть ту другую боль, намного сильнее каких-то порезов.

Взглянул на уже затянувшиеся шрамы на своей руке, а потом на неё посмотрел, медленно выдыхая.

– Так ты задашь этот вопрос, Райхана?

– Зачем? – она сняла никаб, посмотрела в его глаза. – Мне и так всё предельно ясно. Это ты со мной сделал. Ты запер меня в борделе и заставил поверить, что моя жизнь загублена. Всё ты. Как и всегда.

Почему-то стало тесно в груди от того, какой болью наполнились её глаза. Да, он хотел это видеть. Он хотел слышать, как сломается её хребет под тяжестью его наказания. Но сейчас испытывал от этого лишь горечь.

– Неужели ты думала, что я не знаю, что происходит в моём городе, в моём дворце и с моими женщинами? – Она промолчала, прикусив губу так сильно, что Халим почувствовал эту боль. – А теперь тебя ждёт ещё один подарок от твоего эмира.

– Какой? – спросила шёпотом, уже понимая, что её ждёт что-то страшное.

– Дом. В котором ты будешь в безопасности. Всегда.

Она вздрогнула от его улыбки и вжалась в сидение, когда машина остановилась. Посмотрела в окно и рывком руку к груди прижала.

– Что это за место? Зачем мы здесь?

– Самое ценное я спрячу от глаз людских. Теперь только я, Райхана. Как и всегда.

Продолжение следует…