19

Я всегда думала, что под пение птиц просыпаются лишь в бездарных рыцарских романах, но сойка надрывалась так усердно, что глаза стоило открыть хотя бы ради того, чтобы заставить её заткнуться. Дождь уже прекратился, не оставив даже мороси на литой оконной решётке. Чугунные побеги, чуть тронутые конопушками ржавчины, рассеивали солнце и отбрасывали на пол тенистое кружево виноградной лозы. Яркие лучи освещали изъеденные жучками доски, пёстрые коврики, белёные стены и искусную вышивку, покрывающую скатерть, занавески, подушки и все прочие тканые поверхности, включая домашние туфли сидящей в снопе света девушки. Её пушистые волосы казались вьющимся продолжением солнечных лучей, а костяная игла проворно, едва касаясь, выписывала на лоскуте шелка затейливые узоры. Когда стежок получался неидеальным, что, надо сказать, случалось нечасто, носик морщился, и преступник безжалостно изгонялся с идеального полотна.

У ног для полноты картины копошился белоснежный кролик, тыкаясь в подол и таская с блюдца мелко нарезанную морковку.

Сама я покоилась на высокой постели в позе, которую ни за что бы не приняла добровольно при жизни: вытянувшись на спине, с чинно сложенными на груди руками, а в ногах и изголовье благоухали цветы. Ещё несколько охапок приземлились в вазы на трюмо и полу. Тщательно разделённые на пробор и расчёсанные до блеска волосы протянулись по бокам двумя чёрными реками.

Вопреки всему, я прекрасно выспалась, более того – помнила в мельчайших деталях, что произошло, вплоть до момента, когда встретила вернувшегося Тесия.

Я шевельнулась, и несколько нарциссов соскользнули с покрывала. Девушка вскинула голову, немедленно отложила шитьё и, склонившись, участливо осведомилась:

– Как вы себя чувствуете?

– Это… не моя комната.

Каркающий спросонья голос разрушил идиллию этой воздушной солнечной комнаты: тени на полу заволновались, взбудораженные пылинки заметались в лучах.

Я как волк, чихнувший на домик сверчка.

– Всё правильно, вы у меня. У вас было слишком холодно, а вы сильно вымокли, и мы опасались простуды.

– Я заболела?

– Нет, всего лишь крепко спали. Дита, – Бланка обернулась к кому-то у двери, – принеси миледи поесть и обязательно горячего бульона.

– Да, Ваше Высочество.

Женщина лет тридцати, в теле, но с впалыми щеками, присела в быстром поклоне и скрылась за дверью.

– Вам лучше? Нигде не болит?

Я поднялась на локтях и обнаружила, что голова совсем не кружится и мыслит вполне ясно, хотя отголоски сна ещё отдавались в теле расслабленностью, но скорее приятной, чем наоборот. Никакого першения в горле, ломоты или жара. Если уж на то пошло, единственным неудобством был голод. Волчий неуправляемый голод, какой мне не доводилось испытывать уже больше месяца – после заключения сделки с леди Катариной. Жаль, не успела крикнуть Дите вслед, чтоб вместо бульона захватила побольше хлеба и мяса. А ещё я не видела снов… ни единого! Сплошная блаженная лишённая тревог чернота. От этой мысли глаза защипало.

– Нет, всё прекрасно, – шмыгнула я.

Наверное, Бланка приняла мою реакцию за счастье избегнувшего хвори или проявление душевной тонкости, потому что присела на край постели и ласково поправила одеяло.

– Вашему возвращению многие обрадуются. Королева несколько раз о вас справлялась, вот эти цветы от неё, а лилии от лорда Авена, дальний букет от фрейлин и меня. А это от вашего брата, – она подала небольшой набросок: девушка плетёт косички сидящему на бортике колодца водяному. – Он у вас внимательный, правда? И скромный: сказал, что вы будете рады этой «дрянной мазне». А по-моему, у него очень мило вышло. Хотела бы я иметь такого брата… То есть я, разумеется, не имею в виду, что Годфрик не такой, – спохватилась она, очевидно вспомнив значение выражения «государственная измена». – Лучшего брата, чем Его Величество, и пожелать невозможно.

Искренности в её последнем заявлении было не больше, чем усилий Людо в рисунке Артура, но меня это не касалось. Интересно, зачем я понадобилась королеве? Цветы и вообще знаки заботы не в её стиле, если это не кубок с отравленным вином.

– Когда брат навещал меня?

– Сегодня утром, дважды вчера и днём раньше, – зарделась Бланка. – Он сперва не хотел оставлять вас здесь, но мы с Дитой сумели убедить, что у нас вам будет лучше.

Из всей болтовни я уловила лишь одно:

– Днём раньше? А сколько я проспала?

– Почти двое суток.

Я, хмурясь, обдумывала услышанное.

– А где спали вы? – Взгляд упал на тюфяк на полу.

– Не волнуйтесь, это для Диты. Я ночевала на другой половине постели.

Меня не обмануло показное равнодушие. Уступить половину огромной кровати – поистине великодушный жест для девушки, не знающей, что такое тесниться вдесятером на вонючей клопастой подстилке на постоялом дворе, хозяин которого только что пытался облапать твой зад. Если бы не её дядя, я бы тоже не знала.

Я заглянула под одеяло и обнаружила из одежды только сорочку.

– Кто меня раздел?

– Мы с Дитой. И мы же сменяли друг друга на дежурстве подле вас. Вот, кстати, ваш наряд. Мы выстирали и высушили. Вернее, не мы, конечно, а служанки в прачечной.

Последняя капля шмякнулась с особым звоном. Не люблю быть кому-то обязанной. Особенно кому-то, кого собираюсь стереть в ближайшее время с лица земли вместе с родовым замком, всеми родственниками и ручным кроликом в придачу.

Зверёк, к слову, забрался Бланке на колени и блаженно жмурился, ластясь к пальцам хозяйки, бездумно треплющим уши и щекочущим подбородок.

– Спасибо, – пробормотала я сквозь зубы.

Её Высочество открыла рот для скромного самоотверженного ответа, но тут вернулась Дита, переключив моё внимание. В руках у неё был поднос с глубокой глиняной плошкой, ломтями нежнейшей ветчины, парой-тройкой фламишей[49] с подпалённой корочкой и огромной жёлтой, будто вылепленной из воска, грушей. От бульона поднимался пар, рисуя в воздухе узоры.

Ела я жадно, сюрпая и захлёбываясь крепкой горячей жижей, щедро приправленной петрушкой, и нимало не заботилась, как это выглядит со стороны. Только активно помогала себе фламишами, которые составила стопкой, переложив ветчиной, и ими же вылавливала из бульона полузатонувшие островки гренок.

Когда дело дошло до десерта, в желудке уже разлилось сытое тепло, поэтому завершала трапезу степенно, тщательно разрезая грушу на исходящие ароматным соком дольки. Кролик следил за моими действиями так напряжённо, будто от ровности нарезки зависела его маленькая жизнь.

– Как его зовут?

– Кого? Ах, его… Финик.

Я приподняла брови и сочувственно протянула ему дольку. Меньше всего эта гигантская пушинка походила на тёмный сморщенный фрукт. Зверёк схватил угощение и принялся наворачивать за обе щеки с неожиданной алчностью, издавая низкие утробные звуки, так что Бланке пришлось ссадить его с колен, чтобы не запачкаться соком. Неужели я только что выглядела точно так же?

– Дита, ты забыла про напиток. Принеси леди Лорелее тёплого молока, – распорядилась принцесса голоском, даже забавным в своей претензии на повелительность.

В поручении угадывался предлог, чтобы избавится от компаньонки. Догадка подтвердилась, когда после ухода Диты Бланка придвинулась и, перебирая руками подол, робко улыбнулась:

– Наверное, мы могли бы стать подругами?

Наверное… в другой жизни. Где я не была бы отравлена ненавистью ко всем, кто носит фамилию Скальгерд, включая эту одинокую девушку с тихим голосом и мягким застенчивым взглядом. Мы бы сидели с ней, как сейчас, в этой самой башне, точной копии башни её дяди, вышивали, сплетничали и подкармливали Финика. У моих ног возился бы одно-двухгодовалый карапуз с тёмными кудряшками и чёрными бунтарскими глазами, а рука поглаживала живот, в котором зреет его братик или сестричка. И самой большой моей трагедией был бы кривой стежок и капризы сына, отказывающегося есть кашу. А потом я вспомнила, что в этой другой жизни малыш стал бы рыжеволосым, а сама я – женой Годфрика, смиряющейся с тем, что он обращается со мной, как с грязью, забавляется с пажами и пожирает глазами моего брата. И всего на один-единственный миг порадовалась, что всё сложилось так, как сложилось.

– Вы слишком добры, Ваше Высочество.

Она снова улыбнулась, решив, что доброта – качество, достойное похвалы, и принялась пересказывать события, случившиеся за время моего безмятежного сна в окружении нарциссов. Дита с молоком вернулась как раз в тот момент, когда Бланка досказывала про переполох, вызванный накануне леди Алиной – фрейлиной, способной передавать эмоции и призванной поддерживать в королеве хорошее настроение.

– …а потом куница запрыгнула ей на колени, и леди Алина так расстроилась из-за испачканного подола, что стала плакать, а вслед за ней и остальные, потому что никак не могли её успокоить.

– Даже матрона Рогнеда?

– Она выла громче всех! А королева, рыдая, велела выставить бедняжку Алину из комнаты. Полы в рабочей комнате напрочь отсырели, клянусь! Удивительно, как вы не проснулись, такой шум стоял!

Мы переглянулись и одновременно прыснули со смеху. А дружить в принципе не так уж и сложно…

Дита звучно поставила чашку на поднос, и мы с Бланкой поспешно приняли более строгий и приличный вид. Молоко было отвратительным: жирное, чуть тёплое, с липнущей к губам пенкой. Или сытые всегда столь избалованы?

– Вам, наверное, пора в рабочую комнату, Ваше Высочество. Вы и так потратили на меня время.

– Ах нет, сегодня все на ярмарке. Слышите шум за окном? Большинство торговцев прибыли ещё вчера.

Я прислушалась и уловила гвалт – по всей видимости, в переднем дворе – из-за которого прорывались звуки музыки, разбавляемые неразборчивыми выкриками.

– И долго она продлится?

– До конца дня. Его Величество недавно отбыли туда.

Что-то в её тоне заставило меня произнести:

– Вы, верно, тоже хотите пойти?

Светло-карие глаза вспыхнули, но тут же потухли, рука машинально потянулась к Финику.

– Вы ещё не совсем оправились, лучше я останусь при вас.

– Я прекрасно себя чувствую. Хотите, пойдём вместе? – сорвалось с языка, прежде чем я успела подвязать к нему разум.

– Вы уверены? – обрадовалась Бланка.

Я медленно пожала плечами.

– Спать я в любом случае больше не собираюсь и должна найти брата. А он скорее всего тоже там, в свите Его Величества.

Она просветлела.

– Тогда допивайте молоко, и Дита поможет вам одеться. Или желаете чего-нибудь ещё?

– Да… – я оторвала губы от кружки, – вы можете заставить эту сойку замолчать?

* * *

Бланка не преувеличивала, когда сказала, что на ярмарке собрались все. На площадке у колодца во внешнем дворе вишенке негде было упасть.

Реяли вывески с намалёванными товарами, жонглёр ходил на руках, другой предлагал публике за один денье набросить пять колец на установленный под хитрым углом шест, чтобы выиграть отрез камлота[50]. Нищий усердно выставлял на обозрение струпья, отворачиваясь, чтобы расковырять их гвоздём. Мелкие монеты оставлял на земле, дабы никто не забыл, зачем он здесь сидит, а посолидней поскорее совал за щёку, отчего рожу перекашивало, и жалости к нему прибавлялось ещё на пару монет. Пахло пивом, пирожками и жареной селёдкой, исполняющей скворчащий танец в масле на огромных прокопчённых сковородах, установленных на таганах.

Фрейлины, как осы арбузную корку, облепили лотки с тканями и женскими штучками, вроде шиньонов, помады для волос, шпилек, ручных зеркал, средств для отбеливания кожи и смягчения голоса. А так, выставлялось всего понемножку, как принято на таких мелких стихийных ярмарках: гимпы[51], ножи с узорной рукоятью, сёдла, бахрома и кайма на платье, нитки, бусы, пергамент, игральные кости, целебные травы и чудодейственные мази, излечивающие всё, начиная со свища и заканчивая тугоумием.

Среди шедших навстречу я заметила Гвельфу. Она шла под ручку с тем самым громилой-стражником, любящим обходиться без простыней. На шее служанки болтались дешёвые квадратные бусы, которые та то и дело смущённо теребила.

– Вон ваш брат!

Бланка встала на цыпочки, указывая направление. Там свита Годфрика развлекалась метанием ножей в деревянный щит, и Людо в их числе. Дита незаметно одёрнула принцессу и сделала шёпотом внушение. Бланка повинилась для вида, а сама продолжала нетерпеливо стрелять глазами в ту сторону из-под полуопущенных ресниц.

Я уже десять раз пожалела, что предложила пойти вместе. С одной стороны, из дружбы с Бланкой можно извлечь выгоду, но с другой – слишком сближаться и узнавать её не хотелось. До приезда в замок ненавидеть принцессу было легче. Вообще всё было легче. Когда за именами, которые мы с Людо шептали в своей ежевечерней молитве-проклятии, стоял лишь звук, а не люди из плоти и крови. Брат прав: надо подогревать в себе злость. Даже если порой это совсем непросто… Ненавидеть Бланку было непросто. Презирать – да: за тихий голос, робость, раздражающую мягкость, проявляющуюся в каждом слове, движении, взгляде. Но не ненавидеть.

Мы принялись лавировать и протискиваться сквозь труднопроходимую чащу тел, но на полдороге к Людо я заметила знакомый плащ возле женской палатки.

– Присматриваете шиньон?

Тесий обернулся и, приставив ладонь козырьком от солнца, широко улыбнулся. Глаза в окружении лучиков морщинок казались синими-синими.

– Ищу похожие пуговицы, – он указал на пурпуэн, где не хватало двух ромбиков с золотой окантовкой, и я смутно припомнила, как в забытьи под дождём цеплялась за него соскальзывающими пальцами.

– Кажется, вот эти подойдут, – я выудила из лотка очень похожие и, наклонив руку, ссыпала ему в ладонь.

Тесий покрутил одну, рассматривая.

– Да, вполне. Возьму их, – кивнул он торговцу и поклонился подошедшим Бланке и Дите. – Ваше Высочество, миледи.

– Мы направляемся к братьям, – громко сообщила принцесса.

– Тогда позволите вас сопроводить?

Мы позволили, и Тесий, расплатившись, принялся расчищать нам дорогу. Продвигаться стало значительно легче.

– У меня не было случая поблагодарить вас и спросить, как прошла поездка. Удачно?

Секретарь бросил быстрый взгляд на Бланку.

– Да, вполне. Ну куда же ты лезешь! – Поймал он за шкирку вертлявого сорванца, пытавшегося рыбкой проскочить между нами, и отправил в обход. – Через пару недель ждём делегацию с ответным визитом. В честь этого состоится праздник.

– Праздник? – оживилась принцесса. – Значит, будет пир? А возможно, и танцы?

– Да, скорее всего, – сдержанно улыбнулся Тесий. – Так что вам стоит уже сейчас озаботиться нарядами и украшениями.

Мы как раз проходили мимо очередной завлекательной палатки, и я замедлила шаг. Глаза невольно разбежались. Впервые за долгие годы я могла позволить себе маленькую роскошь. Не украсть, не колебаться мучительно между желанной безделицей и едой, всегда выбирая в итоге последнюю, а спокойно купить: в поясе бряцало немного мелочи из задатка леди Катарины. Эти деньги честно отработаны в брачную ночь с Годфриком, пусть и не совсем так, как она хотела, но, главное, цель достигнута.

Я провела костяшками по мягким шёлковым лентам, протянувшимся разноцветными языками.

– Сколько?

Пузатый лысоватый торговец поддел ближайшую заскорузлым пальцем, чтобы заиграла на солнце и покупательница точно не соскочила с крючка.

– Четыре денье, но для вас, леди, всего за два.

– Вам нравятся? – спросил Тесий.

– Очень.

– Позволите заплатить?

– Я могу сама.

– Конечно, можете, но дело ведь не в этом, правда?

Я неуверенно посмотрела на него, снова на ленты и, помедлив, кивнула.

– Хорошо.

Он повернулся к торговцу:

– Дайте нам две красные.

– Лора предпочитает изумрудные, – раздалось за спиной. – Её любимый цвет.

Мы одновременно обернулись. Людо стоял, сложив руки на груди, и зло, неприятно улыбался.

– Я запомню на будущее. Рад встрече, Людовик.

Брат предпочёл не заметить протянутую руку, продолжая смотреть только на меня всё с той же жуткой приклеенной улыбкой.

– Не трудись, тебе это знание не пригодится.

– Мне и красные нравятся, – возразила я, чтобы сгладить грубость.

– Да? Раньше ты этот цвет не различала. Наверное, после сна всё в голове перепуталось, – любезно заметил брат. – А как насчёт вас, принцесса? Какие вам купить?

Оказывается, Бланка не так уж мне мешала. До этого момента.

– Я тоже люблю изумрудные, – едва слышно прошептала она, и в глазах у меня помутилось, а лицо перекосило от точно такой же, как у Людо, улыбки.

– Да? – усмехнулся он, глядя на меня. – А мне кажется, вашим волосам больше канареечные пойдут.

– Значит, я люблю канареечные, – последовал ответ.

Закончилось тем, что он купил ленты нам обеим, и дальше группа разбилась на тройку и пару: Людо сопровождал принцессу с неотступно следующей по пятам Дитой, а Тесий – меня.

– Вы его боитесь? – неожиданно спросил мой спутник.

– Кого? Брата? Конечно, нет! – Я засмеялась, и Людо обернулся с прищуром. – С чего вы взяли?

– Просто иногда он так на вас смотрит… вот как сейчас, даже мне жутко становится. И этим же взглядом перерезает мне горло. Ещё он бывает с вами груб.

Мне стало не до смеха.

– Не говорите того, о чём не знаете, – резко ответила я. – Людо никогда не причинит мне вред, и нет ничего, чего бы я ему не простила.

– Ничего? – тихо переспросил Тесий.

– Ни единого преступления, – отчеканила я, и на этот раз настал черёд секретаря смеяться.

– Что вам знать о преступлениях? Вы, думается мне, и бабочку тронуть не посмели бы. Вот скажите, что самое страшное вы совершили в жизни?

Я напряжённо посмотрела на него.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, за что вам стыдно?

Брат снова кинул на меня взгляд через плечо, и между нами протянулся узкий, пропахший подгоревшей подливой коридор.

Там, как обычно, темно – хозяин жмёт каждый денье, – и я стараюсь ступать осторожно, чтобы не расплескать ни капли водянистого лукового супа, а ещё медленно – чтобы успеть дожевать каре ягнёнка. Я отщипнула чуть-чуть, с самого краешку, где незаметно. Мясо жёсткое, как ступня паломника, и с душком, но выплюнуть жалко – еда же всё-таки. Людо оборачивается на звук шагов, прикладывает палец к губам и знаком подзывает меня. Из-за полуоткрытой двери крадётся узкая полоска света и слышны голоса. Один – господина Букэ, трактирщика, у которого мы вкалываем и столуемся весь последний год, второй мне не знаком.

– Девчонка из них, точно тебе говорю.

– Слышал, они все поджарились, как куропатки на День зимнего солнцестояния, – сомневается второй.

– Ты оглох? Я лично вот этими самыми глазами видел сегодня утром, как она перекидывалась.

Наступает пауза – второй обдумывает.

– А она того, хорошенькая?

– На кой тебе её рожа! Это как кусок мяса: она кем хошь может стать, хоть самой королевой. Прикинь, сколько в «Весёлом замке» станут отваливать за радость трахать королеву! Да к ней очереди до самых Скорбных Чертогов выстроятся, только матрас успевай менять. – Небрежная дробь пальцев о стол. – У тебя же шурин туда девок набирает, скажи, отдам по дешёвке.

Каре ягнёнка вязнет в зубах, кровь стремительно замерзает, с трудом продираясь по жилам ледяными иголками. Кажется, меня сейчас вырвет.

– А сам-то как, уже пробовал?

– А ты как думаешь?

И трубный гогот.

Поднос в моих руках дребезжит, ноги противно-слабые.

– Это ты, девочка?

– Да, господин Букэ, я принесла обед.

– Давай же его сюда поскорее, мой друг зверски проголодался!

Тело деревянное, а поднос, прыгая, плывёт впереди меня. Мутная жижа плещется туда-сюда и стекает соплями по краям мисок. У второго нос клювом и жидкие волосы, зачёсанные назад через всю лысину, из коротких штанов торчат волосатые ляжки. А глаза – как этот суп.

– Я могу идти, господин Букэ?

– Беги, мышонок, я позову, если понадобишься.

Тем же вечером я сортирую в подвале грязное бельё. Скрежет двери наверху, и ступени проседают под тяжёлыми шагами.

– Ты одна, мышонок? – щурится он, остановившись на середине лестницы.

– Да, господин Букэ, собираюсь постирать скатерти, – киваю я на чан.

– Вот это ты молодец, маленькая труженица.

Оханье ступеней возобновляется.

– А у меня с ужина целая миска рагу осталась, горячая, с маслом, специально для тебя. Хочешь?

– Конечно, хочу, господин Букэ!

Он останавливается вплотную, почти касаясь меня животом, и растягивает губы в довольной улыбке. Единственная свеча горит за спиной, поэтому лица не видно, только рот и глаза жирно поблёскивают.

– Конечно, хочешь, – со смаком повторяет он, трепля меня за подбородок.

– Но ведь не просто так, – улыбаюсь я и приспускаю платье с плеча.

Он даже моргает от неожиданности. А потом пыхтит, сгребает меня и припадает мокрыми губами к шее, одновременно пытаясь задрать подол.

– Ах ты, маленькая негодница!

– Подождите, – я с трудом выворачиваюсь и отскакиваю, – сперва скажите, ваша жена уже спит?

– Не думай об этой свинье, она нажралась и уже с час как храпит наверху. – Он хватает меня за плечо и притискивает всей массой к стене, а я стараюсь не задохнуться, вжатая в старое обрюзгшее тело.

Людо недостало какого-то мига. Толстяк в последний момент оборачивается на шорох за спиной, одновременно выкидывая кулак – в итоге жила задета лишь по касательной, а выбитый нож приземляется с эффектным кульбитом аккурат в стиральный чан. Взревев раненым зверем, одной рукой мужчина зажимает рану на шее, из которой хлещет кровь, второй хватает брата за горло.

– Не тронь его! – Меня, повисшую на локте, просто отшвыривает.

Я с грохотом сшибаю табуретку и врезаюсь в стену. Когда прихожу в себя, Людо уже на полу, а толстяк на нём, душит обеими руками, брызгая на брата кровью. Я скольжу обезумевшим взглядом вокруг. Мешалка, крепкая массивная дубина с тремя «рожками» на конце, прислонена к чану. Первый удар трактирщик даже не замечает.

– Отпусти его!

Второй заставляет его мотнуть головой.

– Убери лапы!

Третий – покачнуться, толстые пальцы обмякают, и мужчина поворачивается ко мне с осоловелым взглядом.

Я раз за разом опускаю тяжёлую мешалку ему на голову:

– Оставь! Его! В покое!

Трактирщик давно распластался неподвижной грудой, тело при каждом ударе вздрагивает, а я с остервенением бью и бью его, чтобы перестал дёргаться. Потом кто-то вырывает деревяшку из рук. Людо, белый как полотно, надсадно кашляющий, стискивает ледяными пальцами моё лицо:

– Слышишь? Лора, ты меня слышишь?!

– Д-д-да…

– Тогда обыщи его, срежь кошель и затри кровь, а я сбегаю наверх, заберу, что есть.

Хлопает дверь, и я остаюсь наедине с телом господина Букэ. Из-под задравшейся рубахи вываливается его огромный живот, а голова похожа на расколотый арбуз. Вокруг растеклась лужа, и помаргивающая свеча отражается одинокой луной в этом вязком багровом болоте. Мои зубы звонко клацают в тишине, во рту ни с того ни с сего появляется мерзкий привкус – каре ягнёнка…

А потом прямо на глазах лужа начинает выцветать, становясь светло-серой, почти прозрачной. Где-то в глубине меня нарастает смех. Я-то думала, что убила человека! Когда брат возвращается, я все ещё хохочу, громко, безудержно, тыча в трактирщика пальцем:

– Людо, смотри, господин Букэ не человек, гляди, что у него внутри!

Людо хмурится, смотрит то на меня, то на лужу:

– Я же велел затереть кровь.

– Это не кровь, Людо, видишь, она не красная!

Я погружаю ладони в тёплую лужу и протягиваю ему руки, с которых стекают жидкие полубесцветные перчатки.

Брат хватает меня за плечи и несколько раз встряхивает до звона в ушах.

– Скорее, Лора, тот второй тоже про тебя знает. Нам нужен хотя бы денёк форы, его не должны сразу обнаружить. – Он пинает тело и оборачивается на чан, переводит взгляд на дубовую крышку. – Давай, бери его за ноги. – И поморщившись: – Только сперва руки оботри…

Часом позже я стучу в ставень двухэтажного дома на каменном цоколе. Дверь распахивается, и на меня смотрят глаза цвета супа.

– Здравствуйте, – улыбаюсь я. – Помните меня? Вы у нас сегодня обедали, господин Букэ прислал меня в качестве подарка. Вы один дома?

Ярмарочные звуки снова обрушиваются на меня пульсирующим гомоном.

– Лора, вы меня слышите?

– Да, милорд. Мой самый страшный поступок? Дайте подумать… неделю назад я поленилась и вознесла молитву Праматери четыре раза вместо пяти. До сих пор стыдно…

А Людо, кстати, неправ. Я вижу красный и не различаю только цвет крови – для меня она серая. И ещё: ни в тот день, ни после я ни разу не пожалела. Случись всё снова, поступила бы так же.

– А как насчёт вашего самого ужасного секрета, милорд?

– Осторожнее! – Тесий дёрнул меня на себя, и очень вовремя, потому что в следующий миг яркая струя огня ударила в то самое место, где сейчас оказалась бы я.

Выплюнувший её жонглёр виновато вытер рот.

– Извиняйте, леди.

Его фигура колебалась в текущем от жара воздухе, запахло чем-то едким, вокруг заохали, женщина с младенцем запоздало вскрикнула. Я вдруг обнаружила, что прижата к груди Тесия, а сердце судорожно бьётся, не знаю, от чего больше – от того, что только что чуть не вспыхнула факелом, или потому, что меня у всех на глазах крепко обнимает молодой мужчина.

– Сильно испугались? – спросил он, почти касаясь губами виска.

– Ни капли, – прошептала я и приложила ледяные подрагивающие пальцы к своей пылающей щеке – воздух вокруг нас всё ещё вихрился горячими жгутами. – Я никогда не пугаюсь.

– Помню, – улыбнулся Тесий, чуть отстранившись, но не убрав рук и глядя с нежностью, – и ничего не боитесь.

Жонглёр позади меня выпустил новую струю пламени, и оранжевая вспышка утонула в глазах Тесия, превратив их в два изумруда с медленно тающими искорками.

– Спасибо, что спасли от огня, – запоздало спохватилась я.

– А вот вы меня толкаете прямо в него. – Ладонь на моей талии напряглась. – Самая ужасная мысль пришла мне в голову только что: хотел бы, чтобы вы снова оказались у него на пути, а потом ещё раз и ещё. Готов спасать вас весь день.

Я опустила голову и прочистила горло.

– Отпустите, пожалуйста, платье.

– Простите, – он разжал пальцы, выпуская смятую ткань на груди. Несмотря на сильный рывок, нитки выдержали. Я тщательно разгладила платье и только потом подняла ресницы. Взгляд выхватил позади него ту самую женщину с ребёнком, вскрикнувшую вместо меня. Теперь она крутилась возле прилавка с поделками. Торговец сунул ей под нос какую-то коробочку, и выпрыгнувший оттуда тряпичный ваалу заставил её отшатнуться с отвращающим жестом и поспешить прочь.

– Вы знаете эту женщину, милорд? Лицо кажется знакомым…

Тесий обернулся и прищурился в указанном направлении.

– Мората, жена главного псаря, с младшим ребёнком. А в чём дело?

– Она только что обронила монеты, пойду догоню её. Потом мне нужно найти брата.

– Вы даже не взглянете на меня напоследок?

– До встречи за ужином, милорд.

* * *

Людо с Бланкой нашлись в закутке за крайней палаткой. Она слушала его, опустив голову и теребя ленту, которую брат медленно сматывал с другого конца, подтягивая девушку к себе шажок за шажком. Принцесса меня не видела, стоя спиной, а вот он заметил и, наклонившись к её уху, что-то быстро шепнул. Из-за лотков послышался голос Диты, ищущей Её Высочество, и та поспешила навстречу компаньонке, так и не обернувшись. Лента повисла у Людо в руках. Он привалился к стене и принялся накручивать её на палец, поджидая меня.

– Чего ты добиваешься? – сразу напустилась я. – Зачем оказываешь Бланке знаки внимания? Мы ведь все уже обсудили.

– В чём дело? Развлекаться можно только тебе? – осклабился он и протянул запястье. – Поможешь повязать ленточку?

Я стукнула его по руке.

– Прекрати, это не игра.

– Да ты не в духе? А где там наш Лорд-Совершенство? Помер от достоинств?

– Благодаря этому Лорду-Совершенство, как ты его называешь, мы очень скоро выясним, какое священное подношение используют Скальгерды.

Людо вмиг переменился в лице и взбешённо схватил меня повыше локтя.

– Ты что, все ему рассказала?!

– Конечно, нет! – возмутилась я и резко высвободилась, потирая предплечье. – Просто идея пришла во время разговора с ним.

Про эпизод с жонглёром решила не упоминать.

– Что за идея? – немного успокоился брат.

– Есть здесь одна женщина, Мората, жена главного псаря, довольно впечатлительная и суеверная особа. К тому же недавно снова стала матерью, а такие вещи делают людей ещё более впечатлительными и суеверными.

– Да, знаю её, что дальше?

– Как, по-твоему, поступит подобная женщина, решив, что ребёнку угрожает опасность?

– Обратится за помощью к мужу? – нахмурился Людо.

– А если муж не в силах помочь с проблемой? С очень-очень большой проблемой. К кому она пойдёт?

До брата начало доходить.

– К своему сюзерену? – криво улыбнулся он.

– К Годфрику, – кивнула я. – А его делами занимается регент. Но он тоже окажется бессилен, и тогда ему придётся призвать кого-то куда более могущественного… – Я приподняла брови.

– Покровителя!

– Именно. Они сделают всё сами, а нам лишь останется разузнать, что будет преподнесено в качестве вотивного дара, и наблюдать. Если повезёт, убьём двух зайцев одним ударом – ещё и выясним место призыва.

В глазах Людо мелькнуло восхищение, сменившееся сомнением:

– А если он не станет вызывать Покровителя ради какой-то собачницы?

– Станет, ведь иначе под угрозой окажутся остальные.

– Тогда нужна большая угроза.

– Она и будет большой. Для начала достань пластину из свинца или олова и сделай табличку, потом нацарапаешь на ней, что скажу.

– Так какую проблему мы ей устроим?

– Мы проклянём её дитя, – спокойно ответила я.