44

На следующий день я проснулась рано утром от шума за окном. Кто-то въехал во двор, захлопали двери, раздался резкий окрик, поднялась суматоха, но когда я выглянула в окно, то увидела лишь пустую телегу. Людо уже ушёл. Или вовсе не приходил?

Пока шла в покои королевы, в коридорах царила странная гнетущая тишина. Раз или два я видела издалека шушукающихся слуг, но они тут же расходились, боясь быть застигнутыми без работы.

Почти все фрейлины оказались уже на месте, даже те, кто встаёт много позже меня. Они сидели кто где: на пуфиках, сундуках, даже на кровати Её Величества. Сама она расположилась на стуле перед трюмо с большим зеркалом, полуодетая и непричёсанная, несмотря на полную комнату помощниц.

Все были чем-то удручённые, многие всхлипывали и вытирали покрасневшие глаза.

Моё появление вызвало странную реакцию. Установилась тишина, даже шмыганье прекратилось.

– Что-то стряслось, Ваше Величество? – спросила я, остановившись.

Она подняла серьёзный взгляд, в котором читалась искренняя печаль и что-то похожее на сочувствие.

– А вы ещё не слыхали? Лорд Авен погиб… его тело привезли рано утром, сейчас с ним регент.

Комната вдруг вздрогнула и поплыла перед глазами, а пол начал осыпаться. Все сидели на прежних местах, и только я падала и падала в темноту, оглушённая, погребённая под вмиг выцветшим миром.

Мне не хватало воздуха. И я ничего не чувствовала.

– Для вас это должно быть особенно тяжко… – продолжила она, рассеянно водя гребнем по столу, – кажется, он вам нравился. Его нашли возле дока. Видимо, решил прогуляться до завтрака, оступился и…

Губы королевы шевелились, произносили какие-то слова, но до меня они не доходили. Я пыталась вдохнуть, и не могла. Оставшееся разъяснение лишь обрывками доходило до меня:

«Поскользнулся».

«Удар о камень».

«Нашли в воде лицом вниз».

Её рассказ привёл к новой волне всхлипов: Тесий многим нравился, а леди Жанна плакала навзрыд, пока сидящая рядом леди Агнес гладила её по спине, одновременно промакивая собственные глаза.

Королева всё ещё что-то говорила, но я, не дослушав, покинула комнату и направилась к лестнице. Я шла с очень прямой спиной, постепенно ускоряя шаг, пока не перешла на бег.

В конюшню я уже влетела. Прилаживавший седло на Торфа Людо обернулся.

– Лора? Ты сегодня рано. Королева уже отпустила?

Марк тоже был тут – чистил стойло. Он поздоровался, но я, не повернув головы, двинулась прямиком к Людо.

– Что-то ты бледная, – заметил он. – Плохо спалось, или…

Я молча со всей силы влепила ему пощёчину. Голова брата дёрнулась, а на щеке, когда он снова повернулся, расплывался ярко-красный след.

– Лора, я…

Не дав договорить, я хлестнула по второй щеке, снова со всей силы. А потом ещё и ещё, пока он не перехватил руки. Я извивалась, лягала его, пыталась укусить, царапалась и беспрестанно визжала:

– Ты!! Это сделал ты!!

Людо кивнул Марку:

– Сестра расстроена, оставь нас.

Тот поспешил удалиться.

Я кричала, билась и поливала Людо площадной бранью, но дотянуться не могла. Он по-прежнему стискивал запястья, без труда удерживая меня на вытянутых руках.

– Я знаю, это ты его убил! Не отрицай!

Он и не собирался.

Встряхнул меня:

– Я сделал это ради нас, ради тебя! Он хотел тебя использовать. Они все этого хотят.

– Ничего такого он не хотел! Он был чистым и хорошим, гораздо лучше нас с тобой! А теперь его нет из-за тебя!

– Тебе он не был нужен, никто не нужен. У тебя есть я, и всегда буду.

– Ненавижу!! Как же я тебя ненавижу и никогда, запомни, никогда тебе этого не прощу!

Он выпустил мои руки, и я тут же воспользовалась этим, чтобы осыпать его беспорядочными ударами, пощёчинами, пинками.

Оставив попытки удержать, он подхватил меня, царапающуюся и вырывающуюся, и куда-то понёс.

А в следующий миг его руки исчезли, и я упала в поилку для лошадей. Вода шумно выплеснулась из бортов, сомкнувшись над головой. Я тут же вынырнула, оглушённая, отплёвываясь, беспорядочно стуча ладонями по воде и деревянным стенкам, чувствуя, как тянет намокшее платье.

– Успокоилась? – поинтересовался Людо, упираясь ладонями в борта и нависая надо мной.

И силы вдруг разом оставили.

– Ненавижу, – прошептала я, чувствуя, как в горле разворачивается терновый ком, раздирая его изнутри.

Глаза горели, на горло обрушивался спазм за спазмом, отдаваясь мучительной болью, но слёз не было, и я давилась сухими судорожными рыданиями. Все слёзы застряли внутри, окаменели, не находя выхода. И тогда, чтобы как-то избавиться от этой непереносимой боли, я завыла. Закричала и снова завыла.

Какое-то время Людо просто стоял и смотрел на меня сверху вниз, а потом перешагнул через борт и тоже уселся в поилку, устроившись напротив. Воды в ней теперь почти не осталось…

– Не нужно, – забормотал он, взяв моё лицо в ладони.

Я пыталась его оттолкнуть, сотрясаясь от своих ущербных рыданий и обессиленно повторяя:

– Да что ж мы за люди такие? Будь ты проклят! Будь мы оба прокляты!!

Он стиснул мои скулы.

– Что ты такое несёшь?

– Порой мне кажется, что мы не заслуживаем жить… – икая и захлёбываясь, выдавила я, – и они правы, считая нас выродками. Вдруг мы такие и есть? Вдруг мы правда зло, и таких нужно душить ещё в колыбелях?! И для всех было бы лучше, если б мы погибли в том пожаре…

– Не смей так думать! – встряхнул он меня. – Это они не заслуживают жить! А мы всё делаем правильно. И ты самая лучшая, слышишь? Лучше всех на свете!

– Тогда почему мне, такой лучшей, так паршиво?

Я ещё долго сотрясалась от спазмов, которые всё не желали утихать. Всё закончилось так же резко, как началось, оставив меня совершенно опустошённой. Наконец, полностью обессилев, я медленно встала, перешагнула через борт и двинулась прочь, чувствуя, как течёт с платья.

Вскоре позади раздался звук шагов.

– Погоди. Ты куда? – догнал меня Людо.

– Это конец, – бесцветно произнесла я.

– Конечно, конец, – охотно подхватил он. – Скоро всё закончится, и мы…

– Ты не понял, – перебила я. – Ты… я… это конец. Когда дело будет сделано, я уйду. Я хочу быть отдельно от тебя, хочу в своей жизни и других людей. Хочу жить в мире, где есть не только ненависть.

Людо поражённо замер.

– Это что, всё из-за него? Думаешь, я позволю какому-то мертвяку нас разлучить?!

– Как ты не поймёшь: ни Тесий, никто на свете не смог бы нас разлучить. Это сделал ты, своими собственными руками! Это ты нас разлучил!

Устало отвернувшись, я двинулась к часовне, так и не услышав позади удаляющихся шагов.

* * *

Тесий лежал на каменном столе у амвона, обёрнутый в простыню.

Идя по проходу, я не могла оторвать глаз от лица, ещё вчера способного хмуриться и улыбаться, а сегодня застывшего до странного спокойной безмятежной маской.

Не дойдя нескольких шагов, я опустилась на колени, почти коснувшись одежд того, кто застыл в такой же коленопреклонённой позе и не шелохнулся при моём появлении.

Светился витраж, дёргались от сквозняка свечи, с улицы доносились возгласы мальчишек, казавшиеся на фоне тишины в часовне другим миром.

– Вам больно? – спросила я наконец.

Бодуэн не отвечал так долго, что думала, уже и не ответит.

Наконец отомкнул уста.

– Да, – бросил он, поднимаясь, и двинулся на выход.

Когда-то я мечтала причинить ему боль. Могла ли я тогда помыслить, что мы будем скорбеть об одном и том же?

Служба по Тесию началась через час. Народу в часовню набилось битком – все хотели проститься с секретарём, которого здесь уважали. Леди Жанна пришла в чёрном платье, в окружении фрейлин, относившихся к ней почти как к вдове. Людо на службу так и не явился.

Я заняла место сбоку, подальше от глаз, то и дело останавливающихся на моём мокром платье и волосах. Как сквозь туман я наблюдала, как руки клирика воздевают чашу, из которой стелется дым, должный указать Тесию путь в Скорбные Чертоги. По дороге его встретит Жнец на запряжённых волами дрогах. Их головы так тяжелы, что налитые кровью глаза всегда смотрят вниз.

Когда смолы и травы прогорели, чашу наполнили водой, и клирик двинулся по рядам, смачивая нам лбы – в знак того, что ещё живы. И эта капля катится по моей щеке, как слеза, на которую сама я больше не способна, и впрямь отчего-то солёно-горькая. И вот я уже в другом храме, сижу, забившись на хоры, а рядом, конечно же, Людо.

Сосредоточенно смотрит туда, где, держась за руки, стоит пара. Возле них нет гостей – лишь клирик в поношенной робе.

Нам лет четырнадцать-пятнадцать.

Брат давно вырос из штанов, и торчат голые лодыжки, а на мне ношеное-переношеное платье, но сегодня у нас есть хлеб, и этого довольно. Мы кусаем по очереди, передавая буханку друг другу. Я больше люблю корку, а Людо мякиш.

Жуя свою долю, я смотрю на девушку. И не скажешь, что выходит замуж: платье повседневное, из небелёного сукна – другого нет, а из невестиных украшений – лишь венок паслёна в волосах. Даже кольца нет, вместо него символически надевают на палец ключ.

Выйдя со службы, они войдут в дом мужа, где молодая жена приготовит им праздничный завтрак, а после оба отправятся в поле работать.

Но невеста кажется такой счастливой… Они оба.

Их счастье непонятно, неправильно почти.

Людо внимательно изучает моё лицо.

– Ты что, хотела бы, как она? – кивает на невесту.

– …Пока Жнец не разлучит вас… – поднимает чашу с водой клирик и подносит поочерёдно к их губам.

Я раскатываю ладонями последнюю щепоть мякиша в колбаску и смыкаю концы.

– Нет, Людо, как она, не хотела бы, – говорю я, беря его руку, и надеваю на палец хлебное кольцо. – Нас даже Жнец не разлучит!

В четырнадцать смерть – это что-то такое, о чём можно говорить без опаски…

Я возвращаюсь обратно в часовню и провожаю взглядом чашу в руках удаляющегося по ряду клирика. С её боков мне подмигивают камни – два матово-голубых и один прозрачный… Глаза задерживаются на пустоте там, где должен быть четвёртый. Скользят по закопчённым узорам, в голову внезапно ударяет мысль.

До конца службы я не могла оторвать глаз от чаши, следя за тем, как клирик бережно опускает её в ларь и передаёт служке с тем, чтобы тот спрятал её в углубление под амвоном.

Храм я покинула вместе со всеми, жмурясь от яркого солнца, казавшегося таким странным после стольких часов, проведённых в полутьме, но лишь затем, чтобы, дождавшись, пока всё уйдут, проскользнуть обратно.

Стараясь не смотреть на стол, с которого только что унесли секретаря, я приблизилась к амвону. Оглядевшись в последний раз и убедившись, что храм действительно пуст, опустилась на колени и с усилием достала из углубления ларь. Откинув крышку, достала чашу, рядом с которой лежал ритуальный кинжал.

Она оказалась такой же тяжёлой, как и на вид. Медленно, не веря себе, я оглядывала один за другим камни, пока не дошла до прозрачного. Я и без оставшегося в комнате под половицей сапфира видела, что они один в один. И соседняя пустота явно предназначалась когда-то для него…

Вот только почему камень поменял цвет? Взгляд вернулся к матово-голубым. Я коснулась прохладного бока. Со стороны прозрачного камня чаша была темнее и испещрена царапинами. Ответ подсказали фрески, полусъеденные давним пожаром. Металл был не просто темнее – закопчён. Значит, виной всему не кварцевый песок, как подумал ювелир, а упавшая из рук уснувшего на заутрене служки свеча, поджёгшая часовню и скрипторий. А царапины, верно, от того, что чашу тёрли песком, пытаясь очистить.

Так, значит, Бодуэн брал её к Алтарю? Но при нём ведь не было сумы – лишь узел с табличкой. Может, спрятал под плащ? Я с сомнением взвесила сосуд, который едва могла удержать. Неудивительно, что руки клирика трясутся, когда он её поднимает.

Мысль, которая пришла в голову, была такой простой, что в первый момент я не поверила. Чуть наклонив чашу, провела пальцем по дну, собирая остатки влаги, и сунула его в рот.

Вода и правда была солёно-горькой. Вот только не как слеза, а как…

«Что за дрянь, а не вода!»

– Леди Лорелея!

От этого оклика позади я дёрнулась и чуть не выронила чашу. Быстро спрятав её обратно, выпрямилась – как раз вовремя, чтобы встретить приближающуюся группу.

Впереди шла леди Агнес с кубком. С ней были ещё леди Алина, леди Жанна, Юстин, Киллиан и несколько других фрейлин и оруженосцев.

– Мы поминаем Тесия, – сообщила леди Агнес, останавливаясь напротив. – Присоединитесь к нам?

Взглянув на кубок в её руках, я поколебалась.

– Ну же, мы знаем, что вы были дружны, и вы опечалены не меньше нас, – добавила она, пока остальные образовывали круг.

Молча кивнув, я встала рядом с леди Алиной. Глаза стоящей напротив леди Жанны были прикованы к полу.

– За Тесия, – провозгласила леди Агнес и, сделав глоток, передала кубок дальше.

До меня он дошёл уже наполовину опустошённым. Отпив немного, я уже хотела было передать его тянущей руки леди Алине, как вдруг нутро обожгла горячая волна, слишком знакомая, чтоб я могла отнести её на счёт вина.

– За Тесия! – вскинула воспалённый взгляд леди Жанна, посмотрев на меня в упор. – И за Мод.

Оглушённая, я хватала ртом воздух, неверяще глядя на двоящиеся лица – все они смотрели на меня. В глаза вдруг бросились изумрудный и алый перстни на руках леди Агнес и Киллиана. Руках, что цеплялись когда-то за подоконник в рабочей комнате. И как я раньше их не заметила? От нараставшего в голове гула кости словно тоже раздвоились, опрокинув меня вперёд.

В молчании все наблюдали за тем, как я, охваченная крупной дрожью, пытаюсь переломить приступ и удержаться за ускользающий пол, и так же молча вереницей двинулись на выход, отпущенные тем, кто незаметно наблюдал за происходящим из тени, а теперь вышел из-за спин.

Наконец, дверь хлопнула за последним оруженосцем, и в тот же миг я поняла, что я уже не я.

– Ну, здравствуй, Анна.

– Для тебя я леди Морхольт, – выплюнула я, поворачиваясь на четвереньках вслед за обходящими меня по кругу сапогами.

От последнего спазма локти подкосились, и я едва успела впиться пальцами в остатки пролитого вина. Из его отражения на меня посмотрела знакомая шатенка.

– Капля крови леди Жанны, – подтвердили сверху.

Безвредная. Для всех, кроме меня.

– Но она не знает, для чего.

– И давно догадался? – прохрипела я, силясь взглянуть наверх, на маячившее мутным пятном лицо.

– Скажем так, фрейлины редко интересуются содержимым моего шкапа и умеют отличать гербы, – произнёс Бодуэн, останавливаясь напротив. – Да и не припомню ни одного брюнета среди русоволосых Грасье. Зато королева помнит о заключённой сделке.

Йоса… И этот её странный насторожённый взгляд. Вот только они с леди Катариной так и не поняли, что, конечно же, нет никакой боковой ветви. Отец был единственным законным лордом Морхольтом и главой рода. Да и тайну Её Светлости выдал вовсе не помощник грума, а служанка, которая, как и многие, посчитала Людо красивым.

– Так, значит, вотивный дар – это вода из Хидрос?

Бодуэн улыбнулся так, как мог бы улыбнуться учитель, довольный ответом ученика, и мне закралась ещё одна догадка: он ведь не зря отвёл меня к той купели на месте источника, забившего после битвы с йоуменами. А потом ещё и на гору, где – конечно, совершенно случайно, – обронил намекающий на чашу и священную воду сапфир.

– Вода окрасилась в алый под закатным небом и по сей день остаётся солёной из-за пролитой тогда крови… – усмехнувшись, процитировала я. – И вульпис крутился у Камня, потому что ты ему велел…

Бодуэн пожал плечами.

– Я был уверен, что ты догадаешься, но…

– …не хотел долго ждать.

Значит, всё-таки игра.

В памяти всплыла книга в зелёном переплёте, услужливо переложенная из шкапа на конторку, где я её и нашла.

– Хотя намекнул ты ещё раньше, геральдической книгой: управляющая стихия – вода…

Бодуэн снова кивнул.

– А тот колодочник, якобы обвинённый в создании проклятой таблички и изгнанный вместе с семьёй? Это ведь всё специально…

– Кого-то же должны были обвинить. Но не волнуйся, я ему щедро заплатил.

– Что теперь, убьёшь меня? – спросила я, с усилием перекидываясь обратно и ещё успев увидеть выражение его лица при этом.

– Я тебе не враг.

– А зря.

Схватив из-под амвона кинжал, я кинулась на него. Бодуэн перехватил запястье и вывернул руку. Взвыв, я упала на колени и выронила клинок.

– Я не враг тебе, Хамелеонша, – повторил он, отшвыривая его носком.

– Не называй меня так! И лучше убей, потому что во мне столько ненависти, что хватит отравить полмира!

Он отпустил руку, и я отшатнулась.

– Не смей ко мне прикасаться! – прошипела я, когда он потянулся помочь мне встать.

Бодуэн замер, наблюдая, как я поднимаюсь, держась за амвон и прижимая к груди ушибленную руку.

– Что мне сделать, чтобы ты поверила, что я не желаю тебе зла?

– Заломи мне руку ещё раз, – огрызнулась я. – И верни мою жизнь.

– О чём ты?

– Ты рог забрал, – невпопад брякнула я.

– Какой рог? – удивился он.

– Мамин… который со свадьбы. И ещё светильник в виде львиной лапы.

– Рог, значит? – Он откинул голову, прищурившись. – Забирай. И светильник тоже, и вообще всё, что понравится.

– Не смей! – вскипела я. – Не смей кидать мне подачки с таким видом, будто этого достаточно, чтобы искупить все, что ты нам причинил!

– Это не попытка тебя подкупить.

– А что тогда?

– Смягчить.

– Смягчить? – рассмеялась я. – Я не хочу смягчаться! Я хочу справедливости и правды.

– Правду тебе скажут лишь безумец да ребёнок, – пожал плечами он. – Да и где заканчивается твоя правда и начинается чужая?

– Не устал носить маску?

– Когда долго носишь маску, она становится частью тебя. Но можно ли после этого считать её всего лишь маской?

– И ты думаешь, этих пустых разговоров достаточно для моего доверия и прощения?

– Дело в том, Лора, – вздохнул он, – что мне не нужно твоё прощение. Я лишь исполнял свой долг.

– Значит, это долг велел тебе уничтожить тех, кто веками верой и правдой служил Скальгердам?

– Твой отец не был верен, – перебил Бодуэн. – Он готовил государственный переворот.

– Ты лжёшь! – воскликнула я.

А перед глазами вдруг встала картина, как отец, будучи на одре, притянул Людо за шею. Что он ему тогда сказал?

– Это правда: он рассылал письма, собирая вассалов. Мы перехватили гонца.

В тишине, наверное, было слышно, как моя грудь разрывается от ударов.

– Это неважно. Это ничего не меняет… – забормотала я.

– Это меняет всё. Ты дочь предателя, Лорелея.

Последние слова упали в вязкой тишине.

– Напомни, что нужно делать со змеями, которые завелись у тебя под крыльцом?

– Нет… – попятилась я. – Я сейчас закрою уши и забуду всё, что услышала, а когда открою, ты скажешь, что тот приказ отдал кто-то другой. Не ты велел убить моих родных, сжечь дом и разорить отцовские деревни. Прежний король был тогда ещё жив, скажи, что это твой брат приказал, да кто угодно, хоть твой сокол, только не ты! Соври, если надо, я ведь всё равно никогда не узнаю правду… Соври, и я буду любить тебя до конца своих дней, умру и загрызу за тебя, ведь ты всё равно уже у меня в крови, и никакими заклинаниями оттуда не вытравить, с самой первой встречи, гореть мне у Ваалу за это!!

Вздохнув, Бодуэн приблизился и отнял мои руки от ушей.

– Лора, послушай…

– Нет! – отшатнулась я.

– Я лишь хотел сказать, что ты ни в чём не виновата.

– Конечно, нет – виноват здесь ты!

– Я о нашем втором разговоре в Трофейной семь лет назад.

– Каком втором разговоре?

Я молчала, и он нахмурился, всмотревшись.

– Ты… не помнишь?

– Что не помню?

Горло вдруг перехватило, и я поймала себя на том, что начинаю пятиться, тогда как Бодуэн, наоборот, стал надвигаться.

– Наш второй разговор.

– Не было никакого второго разговора! – пробормотала я, охваченная возрастающей паникой. – Мы говорили лишь раз – о Годфрике. – Я чувствовала уже не панику, а леденящий ужас.

Бодуэн замер.

– Был, Лора, – снова вздохнул он. – И где-то в глубине себя ты это знаешь.

– Не было! Не было! Не было!! – кричала я, забившись в угол и накрывшись руками. С последним криком ощущая, как меня вышибает из сознания под треск моих же костей.

И я бегу ему навстречу – я так ему рада! – и с размаху влепляюсь в грудь, пряча лицо.

Он гладит меня по голове.

– Как ты тут?

– Папе плохо, – шепчу я.

– Знаю, – вздыхает он. – Должно быть, несвежее мясо.

– Так он поправится? – с надеждой поднимаю глаза я.

– Уверен в этом.

И я сразу ему верю. Становится чуть легче, и тут же хочется сделать что-то и для него.

– Идёмте, – тяну я его к камину.

– Куда? – спрашивает он, но, к моему восторгу, идёт за мной, заинтригованный. Он такой взрослый и красивый, и мне так хочется выглядеть старше и понравиться ему.

– Глядите!

Я хватаю мяч и кидаю в камин. Взвившиеся искры тотчас складываются в лапу, которая подталкивает мяч обратно.

– Вот, держите, вы тоже можете попробовать. Это мой друг…

Но он не пробует, стоит как вкопанный.

Потрясение на его лице превосходит все мои ожидания. Внутренне я ликую.

– Он отзывается тебе, – шепчет он наконец. – Не брату – тебе! На этот мяч…

Улыбка тут же слетает с моего лица.

– Но вы ведь никому не скажете? – беспокоюсь я. – Он велел никому не говорить, даже брату.

Мужчина наконец отрывает взгляд от камина, где снова – лишь угли и пламя, и переводит его на меня.

– Конечно, нет, – мягко улыбается он. – Это будет наш с тобой секрет.

Я с облегчением выдыхаю.

– Но раз у нас общий секрет, нужны и секретные имена, – подхватываю я и тут же вызываюсь. – Я буду «Хамелеонша», а вы?

Он устремляет на меня совершенно белые глаза.

– Называй меня «Гость».