Глава 17

В пятницу Виктор снова зовёт меня к себе, так что я беру свой рюкзак и оставляю спальный мешок. Он, как всегда, сидит на пластиковом стуле с сигаретой в руках наблюдает за закатом.

— Где остальные? — спрашиваю я, бросив рюкзак на землю рядом с ним. Он переводит взгляд с неба на меня, явно чем-то взбешенный.

— Еще не приехали, — Вик тушит сигарету о металлическую пепельницу, а затем тянется к моему запястью, дергая к себе на колени. Из моего рта вырывается сбитый звук, и пламя накатывающими волнами рвется из меня наружу словно сладко вещая, что сначала будет немного больно, зато потом станет ох-как-хорошо. А потом оно снова так разговорится, что я онемею и больше никогда ничего не смогу почувствовать. Он смотрит на заросшие кусты, создающие своеобразный забор вокруг участка. Всю неделю он был чертовски расстроен и взбешен, что бы там ни произошло в понедельник.

Но когда Виктор Чаннинг говорит «позже», становится очевидно, что именно он решает, когда рассказать, что произошло в офисе Директора Вана.

— Вы всегда собираетесь по пятницам? — спрашиваю я, и он пожимает плечами, мышцы перекатываются, как в отложенный двигатель, он готов бороться в любой момент. Я узнаю эту бдительность в нем, готовность к чему-то даже когда он отдыхает, потому что во мне это тоже есть. Глубоко внутри меня живет дикая кошка, она ждёт того момента, когда сможет выпустить коготки, показать клыки, зная, что ей в любом случае придется это сделать, ведь мир жесток, так жесток. Один неверный шаг, одно неправильное действие, и все разрушится.

— Мы делаем это годами, помогает держаться вместе. Большую часть работы мы выполняем на выходных, так что, — Виктор оборачивается, чтобы посмотреть на меня, и ветер треплет его волосы, заставляя мое сердце делать странные вещи внутри моей груди. — Где твоя сестра?

Я напрягаюсь. Мы толком не говорили о Хизер, о том, что она значит для меня или о том, на что я готова пойти, лишь бы защитить ее. Мне почему-то кажется, что Виктор уже знает. Тянусь к нему, проведя пальцем вдоль его ярко выраженной челюсти, просто чтобы проверить, позволит ли он мне. Я никогда не видела его с девушкой, но, очевидно, что они у него были. Целое множество. Что-то темное бушует внутри меня, и я сдерживаю эмоции, чтобы они не показали свои уродливые головы.

— У друзей. Но, честно говоря, друзей, которые могли бы принять ее у тебя, становится все меньше, — наружу вырывается сухой смех, и я провожу ладонью по лицу. Устала. Чертовски устала. Но такова моя жизнь. Такое ощущение, что я не спала должным образом уже долгие годы. Те две ночи у Арона были похожи на сон, почти болезненное напоминание о том, что мне нечасто представляется возможность как следует отдохнуть, даже когда я пытаюсь довольствоваться коротким незначительным сном. — А моя мать, Памела, не любит, когда нас подолгу нет. В конце концов, она из-за этого взбесится.

Вик усмехается, но звук совсем сухой, похож на злобный смех. Лишенный юмора. Он зажигает еще одну сигарету и держит ее меж пальцев. Сегодня какая-то сучка наорала на него за то, что он курил перед зданием школы. Он сверкнул своими белоснежными зубами, приказал ей закончить свою анти-курящую кампанию, а затем кинул бычок в ее модный внедорожник, прожигая кожу.

Та наехала на него, откинув свою газировку куда-то в сторону, пока пыталась спасти свою дорогую обивку.

— «Подсластитель, который находится в том, что ты пьешь, является известным канцерогеном. Который, вероятно, убьет тебя раньше, чем мои сигареты, но я же не запихиваю их тебе в рот. Иди трахни кого-нибудь и хорошего дня».

Он вроде был в настроении.

Мне это почти нравится. Почти.

— Позволь мне было честным с тобой, Берн, — превращая мое имя во что-то иноязычное, горячее. По телу пробегает дрожь. — Я не боюсь Памелу Пенс, — Вик произносит ее имя так, словно это просто налет на языке. — Она может беситься, сколько влезет, мне, черт возьми, плевать на это.

— Я боюсь не ее, — произношу я. Ложь. Какая-то маленькая часть меня, спрятавшаяся в темноте, всегда будет бояться мою мать, навсегда останется той маленькой плачущей девочкой, потому что ногти ее матери слишком глубоко впиваются в кожу. «Сядь на колени к папочке», — командовала она, каждый раз, когда я находила в себе немного силы, чтобы противостоять ей. «— Он не мой папочка», — кричала я в ответ, но все бестолку, ведь в конце концов я все равно оказывалась у него на коленях — извращенца, чьи прикосновения задерживались слишком надолго, и улыбка была чересчур глубокой.

Мое дыхание сбилось, и Вик это заметил.

Он, блять, все замечает.

— Тот коп, — произносит он ровным голосом.

Я киваю.

Какое-то время мы сидим в тишине, и я смотрю над его плечом в сторону дома, ища любые признаки нахождения здесь его отца. Этот мужик пугает меня до чертиков. Почему Вик остаётся здесь, находится за гранью моего понимания.

Решаю спросить.

Ведь между Хавок нет секретов, так ведь?

Это все херня, безусловно, но, если они играют только по своим правилам, мне это подходит.

— Почему ты все еще живешь здесь? — спрашиваю я, когда взгляд Вика смыкается на мне. Как если наблюдать за тем, как луна затмевает солнце, отключая полностью свет, но каким-то образом сделав весь этот процесс еще прекраснее.

— Ты мог бы купить собственный дом. Черт, да ты мог бы жить с Аароном, если бы захотел. Серьёзно, любое место, где нет твоего отца, подошло бы.

— Это тоже часть сделки, — поясняет он и тянется к моей руке, впервые играясь с кольцом на моем пальце. Какое-то время он тупо пялится, действительно смотрит на кольцо, пока мне это не надоедает, и я не отдергиваю руку. — Чтобы я мог получить наследство, мне придется жить с отцом вплоть до того момента, когда я выпущусь.

Его лицо темнеет, словно грозовая туча нависла над его головой, делая его еще более угрюмым и загадочным.

— Жениться. И быть в браке на протяжении года.

Вот и вылилось то, что больше всего поразило меня.

Я должна сопротивляться желанию сейчас же надавать ему по голове.

Я скалюсь от разочарования.

— Ты никогда не упоминал, что нам придется прожить в браке около года.

Глаза Виктора сужаются, и взгляд скользит по мне. Обычная попытка удержать взгляд этого мужчины утомляет меня. В нем словно бьется буря эмоций и в то же время пустота, она бесцветна, абсолютно лишена цветов. Трудно прочитать и невозможно предсказать.

— Мы останемся женаты до конца жизни, если понадобится, — вот так просто говорит он, на секунду растеряв ту выдержку, над которой работал. Один глубокий вдох и освобождающий выдох спустя, я чувствую, как его напряженные мышцы расслабляются подо мной, весь гнев испаряется. Представить себе не могу, какого это — уметь контролировать себя на таком уровне. Мое сердце трепещет, пальцы сами собой сжимаются. Я может и сижу на его коленях, но Виктор Чаннинг и я похожи, но живем в чертовски разных мирах.

Скрытные.

Лицемерные.

Это и есть мы.

— Ты думала, что у этой сделки есть срок годности? — наконец спрашивает он, и я хмурюсь.

— Я не привыкла думать перед тем, как что-то делаю, — признаюсь я. Это правда. Моя жизнь никогда не работала по принципу: я увидела розочку и остановилась вдохнуть ее прекрасный аромат, помечтала о завтрашнем дне, а затем и о будущем. Я всегда пеклась только о настоящем, как выжить в конкретную секунду, и только где-то в глубине сердца надеялась, что у меня еще есть время. Конечно, ничего из этого я не произношу вслух.

Вик пялится на меня с мгновение и проводит своей огромной рукой по лицу.

— Ну что еще? — спрашиваю я, потому что что-то мне подсказывает, что он не очень доволен мной. То, как его рука сжимает мою талию, а его пальцы впились в подлокотник. — Вы попросили меня стать девушкой… Хавок, — я начинаю задыхаться на этом слове, ощущая, как знакомо начинает биться тело от ярости. — Ты думал, что я буду счастлива при таком раскладе? Это тоже было частью сделки? Ведь если так, то я пропустила это.

Его лицо напрягается, но ему удается сохранить свой железный контроль.

— Ты злишься в любой непонятной ситуации, я понял. Я видел, сам был таким же. Научись контролировать свой гнев, выпускать только когда сама решишь это сделать. Поверь мне, это куда более занимательно, чем позволять ярости завладеть тобой.

— Ты кто, блять, мозгоправ? — фыркаю я, вытаскивая пачку сигарет, и достаю одну трясущимися пальцами. Зажимаю сигарету между губ, и Вик помогает ее зажечь.

— Мы не просили тебя становиться девушкой Хавок, мы предложили тебе стать одной из нас. Большая разница, Бернадетт, — Вик толкает меня со своих колен без предупреждения, и хотя он особо не применяет силы, я шлепаюсь на траву, а сигарета вылетает изо рта. Он наклоняется и смотрит на меня, как будто он король, восседающий на троне, а я жалкая прислуга. — Кровь за кровь.

— Перестань повторять это! — кричу я, рывком поднимаюсь на ноги и прикидываю, смогу ли я отделать его, как ранее Оскара. Сжать его горло руками. Готова поспорить, что почувствую себя в этот момент просто фантастически. Отомстить ему так же, как и тем, чьи имена я перечислила парням. — Мне стоило добавить твое имя в долбанный список. Натравить на самого себя

Он смеется надо мной, и я осознаю, что нахожусь полностью во власти своей ярости. Когда Вик выпрямляется, я не думаю и кидаюсь на него, врезаясь в твёрдое тело. Он не дрогнул. По ощущениям похоже на то, как если бы я попыталась снести плечом кирпичную стену.

Горячую, накаченную, стремную до усрачки кирпичную стену.

Виктор хватает меня за руки и толкает спиной в ствол дерева так же, как он сделал со своим отцом неделю назад. Он не причиняет мне боль, хотя я знаю, что он может, но силы хватает, чтобы вышибить воздух из моих легких.

Так что теперь вот она я — задыхаюсь, трясусь, стою здесь, глядя в его чёрные глаза, так похожие на бездонный бассейн, в котором хочется утонуть.

— Придержи свою злость, чтобы избавиться от нее в другом месте. Мы найдем, как тебе выпустить пар, — Виктор не отпускает меня, пальцы его сильно впиваются в кожу, уголок его губ опустился в ухмылке. — Когда мы предложили тебе стать девушкой Хавок, Бернадетт, я имел в виду, что ты становишься одной из нас. У сделки не было никаких сроков.

— Что если я однажды захочу уйти? — я не осознаю, как этот вопрос слетает с моих губ, хоть я и не уверена, что это «однажды» когда-то настанет. Вик может говорить, что хочет, но я-то знаю, что у моей жизни есть отведенный срок. Это может мне не нравиться, но именно так работает этот суровый, безобразный мир.

— Бернадетт, не испытывай меня, — произносит Виктор, а затем отпускает меня, смотря куда-то в другую сторону, и поднимает сигарету с земли. Он тушит сигарету мыском ботинка и спрашивает:

— Как долго вы там стоите?

Я поднимаю голову и натыкаюсь взглядом на оставшихся Хавок. Они стоят рядом с подъездной дорожкой.

— Достаточно, — отвечает Оскар, скользнув по мне взглядом своих серых глаз. Его улыбка будет преследовать меня в кошмарах. Опускаю свое красное лицо вниз и разглядываю кольцо на пальце. Дома я снимаю его, потому что моя мать увидит кольцо, то случится конец света. Ей никогда не нравилась даже мысль о том, чтобы у меня был парень. Не говоря уже о бижутерии, сверкающей ярче, чем у нее.

Я щурюсь, тупо пялясь на кольцо, когда рядом раздаётся дерзкий и немного бесячий смех Хаэля.

— Если ты действительно думаешь, что швыряние девушки — это один из видов прелюдий, тогда я не удивлен, что Бернадетт не заинтересована в тебе, — говорит он, когда мимо меня проносится тень, и я задираю голову только чтобы снова увидеть, как Вик глазеет на меня.

— Это реально, — он тянется к моей руке, изучая ее с мгновение. — Все это, — пальцы его загораются, когда он прикасается ко мне, прожигая себе путь прямо к моей душе. Наши взгляды встречаются, пусть я и нахожу это смехотворным, но я действительно не могу дышать. — Оно стоило где-то… около тридцати штук, если я не ошибаюсь.

Мои глаза расширяются, но я ничего не говорю, когда он отстраняется и поворачивается к другим.

— У нас проблема, — объявляет он, а Аарон буквально светится, Каллум плюхается в кресло, и, подтянувшись к ящику с закусками, вываливает себе под ноги все содержимое. Среди этой горы он выбирает чипсы. Он подмигивает и улыбается мне. Последнее я игнорирую.

Мой мозг работает на автопилоте. У Вика было кольцо, которое стоило, тридцать, мать его, штук и он никогда не задумывался о его продаже? Я опускаю взгляд на кольцо и поверить не могу, что к такой вещи может быта какая-то эмоциональная привязанность. Я имею ввиду, что он как-то сказал, что кольцо принадлежало его бабушке, но едва ли я поверю в то, что кто-то такой же, как Виктор Чаннинг треплется о каком-то дерьме про покойную бабку.

Что же тогда?

Он осознает, что я могу прийти в любой ломбард в городе, продать эту хреновину и уехать вместе с сестрой? Конечно, тридцать кусков вечными не будут, но этого хватит, чтобы уйти. Купить дешевую тачку и научиться водить.

Мы могли бы начать новую жизнь в другом штате, отвести сестру в новую школу, и Тинг никогда не найдет нас. У его семьи есть определённые ресурсы, но будут ли они полезны?

— Да? И какая же? — спрашивает Хаэль, падая в дряхлый шезлонг, заставляя его скрипеть под собственным весом. Он — мокрая мечта каждой девушки, со своими веселыми карими глазами, тёмными волосами, иногда отливающими красным, а его татуировки… На его груди даже набит дьявол со словами «Hot Rod» по обе стороны. В общем, он плохой мальчик, своеобразный аналог придурку. И все же… я нахожу его привлекательным.

— В понедельник Ван затащил меня к себе в офис, — начинает Вик, и я навострила уши. Все мы знаем эту часть истории, но причина, по которой это случилось, оставалась неизвестной. До этого момента.

Направляюсь к креслу Каллума, когда он собирается стащить еще один пакетик с закусками.

— На колени? — предлагает он, глядя на меня своей тупой улыбкой диснеевского принца, хотя он никакой не принц вовсе. — Орешков?

Или глаза превращаются в щелки, но Каллума я не боюсь, никого из этих говнюков. Плюхаюсь ему на колени и выхватываю еду, заметив, что глаза Вика перескакивают с меня на Кэла. Его челюсть напрягается, и он отворачивается.

Аарон сидит на стуле в другом конце комнаты и испепеляет дверь гаража взглядом, конечно, не Вика. Или меня. Конечно, не меня.

— Он сказал, что ему поступил звонок от моей матери, и она рассказала о наркотиках, которые я храню в своем шкафчике.

— Ты хранить наркоту в шкафчике? — давлюсь я, и Вик смотрит на меня долгим, изучающим взглядом.

Ладно, это был идиотский вопрос. Конечно, он не хранит наркоту в школьном шкафчике. Только идиот возьмется прятать наркотики в школе Прескотт, когда там проводятся регулярные обыски с присутствием полиции и псов-ищеек. К ним можно применить абсолютно разные эпитеты, но тупыми парней Хавок точно нельзя назвать.

— Так вот почему Рон Картрайт парил в зале? — предполагает Хаэль и смеется. — Тупой кусок дерьма. Он думал, мы не заметим? Мы с Кэлом нанесем ему визит на следующей неделе.

Мне даже не приходится гадать, что значит «нанести визит». Яйца Рона Картрайта окажутся у него в заднице. Вик кивает, как бы одобряя сказанное Хаэлем, и продолжает.

— Я подкинул это дерьмо обратно ему в шкафчик и отправил администрацию в одно место, — он потирает подбородок, а значит, он думает. Его темно-фиолетовая футболка взмокла на спине, хотя снаружи не так было жарко. Вот тогда я и понимаю, что подмышки моей футболки тоже мокрые, и я все еще дрожу. Что между нами происходит?

— Ты дважды пересек ему дорогу, — вставляю я, обращая взоры каждого на себя. Парни выглядят удивленными, что я заговорила. Наверно, не привыкли к тому, что среди них находится девушка. Видимо, я не одна, кто все еще не может переварить это дерьмо, хотя прошло уже несколько недель, а я так и не оказалась ни в одной постели. Разве я здесь не для этого? — Прекрасно. Так что теперь? Твоя собственная мать пытается саботировать тебя?

— Она уже пыталась ранее, — говорит он, ни капельки не удивленный. Когда наши глаза встречаются, на его губах появляется маленькая, малюсенькая, улыбка. — Я думаю, ты ее спугнула. Все становится слишком близко к реальности, в конце концов деньги моей бабушки достанутся не ей.

— О наследстве в каком количестве идет речь? — спрашиваю я, не беспокоясь о беспечности, которой наполнен этот вопрос. Я заинтересована, особенно когда Вик упомянул, что мы все получим свою долю. Я не очень верю в это, но да ладно. Могу я немного помечтать?

— Недостаточно, чтобы изменить мир, но хватит на то, чтобы устроиться в жизни, — Виктор щелкает пальцем в сторону Оскара. — Выясни, где остановилась моя мать.

— Что мы будем делать? — спрашивает Аарон, впервые подав голос. Мимо меня не прошло то, что Вик привык полагаться на других троих больше, чем на него, хотя даже тупой поймёт, что Аарону чертовски необходимо одобрение Виктора, пусть он и ненавидит его.

— Я не знаю, — Вик замолкает, когда замечает ползущую вниз по улице машину. Трудно понять, кто сидит за рулём. Разросшаяся изгородь мешает обзору, но то, что Оскар не единственный, кто вытащил пушку непонятно откуда, и Кэл вместе с ним, о чем-то говорит.

Лидер Хавоков поворачивается ко мне.

Его глаза горят.

Какими бы тёмными они ни были, я не должна была видеть пламя. Но я вижу его.

Я стискиваю зубы.

— Ты знаешь что-нибудь о многозадачности, Бернадетт? — спрашивает он, и я киваю, чувствуя, как губы изгибаются в гримасе. Многозадачность? Как насчёт того, чтобы пытаться закончить домашнее задание, ходить в душ, спать и не бояться за то, что вовремя этого, младшая сестра не подвергнется насилию тем же мужиком, который таким же образом загнал старшую сестру в могилу раньше времени? Или ненавидеть школу так сильно, что слёзы сами струятся по лицу от одной лишь мысли, что придется переступить через порог, и знаешь, что других вариантов нет, потому что образование — это единственный выход? Издевательства, домашка, дерьмовая жизнь дома. О да, я знаю о многозадачности лучше любого из них.

— Зачем тебе?

— Мы привыкли вести войны сразу на нескольких фронтах, — бросает Виктор, сразу же абстрагируясь, мысли его уже сместились куда-то в другое место. Он глядит прямо мне в лицо. — Назови мне четвертое место в списке.

Я стискиваю челюсть и прячу глаза.

Вик знает каждого человека, кто находится в моем списке, потому что довольно долгое время кружил вокруг меня, как акула. Да все они, Хавоки, всегда каким-либо образом принимали участие в моей жизни. Не один, так другой. Но он не знал о Дональде Ашере.

Никто кроме меня не знал.

Смотрю в сторону, изучая стену, принадлежащую к чьей-то частной собственности, и думаю, кому же, нахрен, принадлежит та машина. Одному из тех мужчин постарше? Один из Энсбруков или братьев Картер? Или кто-то посолиднее?

Об этом Вик говорил, когда сказал, что они привыкли вести войну на несколько фронтах?

А теперь, с моим списком, они начнут еще одну.

Перевожу взгляд на остальных четверых, размышляя, считают ли они меня обузой с моими запросами. Кажется, их это не сильно тяготит, и я знаю, что у них есть и другие заказчики, которые и не думают…публично освещать своих жертв, но все же, мне интересно.

Обращаю внимание на хмурящегося Вика и вижу, что он не настроен на шутки. То, что он сказал, не было предложением, это была команда.

«— Ты будешь делать то, что я тебе говорю».

В данный момент я не могу представить, что сижу на лужайке вместе с пятью парнями, которые хуже любых незнакомцев. Пять парней, которые ходили со мной в школу с детства, за которыми я наблюдала издалека. Которых возвышала. И, наконец, появляется Аарон. Идеальный парень, идеальный любовник… превратился в татуированного мудака, и все потому, что жизнь несправедлива. И я должна вот так просто раскрыть все свои секреты?

— Потом, — отмахиваюсь я, подражая тому, что сказал Вик пару дней назад. Его глаза слегка сужаются, и я с точностью могу сказать, что вот-вот выведу его из себя.

— Нет, — отвечает он, и мои брови вскакивают. О, да что ты? Мы собираемся проверить прочность проводка на моей шее прямо сейчас? Мои губы превращаются в тонкую линию, когда он смотрит на меня. Над его головой повисло грозное облако. Снаружи он спокоен, пока что. — Сейчас.

Встаю на ноги и разворачиваюсь, направляясь к дому и намереваясь укрыться в ванной. То, что случилось с Дональдом…одна лишь мысль заставляет мой желудок сделать кувырок, вызывает кучу ужасных воспоминаний, слишком много. Хочу потратить всю жизнь на сожаление.

Я еле соображаю, что делаю, пока не прохожу мимо ванной и натыкаюсь на маленькую лестницу, моя рука скользит по изношенным перилам. Через несколько шагов я оказываюсь на втором этаже, стоя за пределами маленькой спальни.

Комната Вика.

Сжимаю руки, когда его запах развивается вокруг меня — смесь янтаря и табака. Что-то колется о мою шею, и ко мне приходит осознание, что сзади кто-то стоит.

— Входи, — говорит он, и я слышу скрип шагов, по мере того как он отстраняется от меня, не бросая попыток затолкнуть меня в комнату.

Мое подсознание, должно быть, специально отправило меня сюда, верно?

Захожу в комнату Вика и дрожу, когда он захлопывает дверь за нами. Здесь одна кровать, двуспальная, стол, несколько постеров на стенах и закрытый шкаф.

Тот самый, в котором я однажды просидела неделю.

Дыхание сбивается, и я делаю шаг назад, случайно натыкаясь на человека, который запер меня в кругу ада. Его теплые, горячие руки приземляются на мои плечи, и я вздрагиваю.

— Четвертое имя в списке…

— Дональд Ашер, — позволяю имени быстро соскользнуть с языка.

Я шарахаюсь в сторону, словно переживая один из кошмаров в виде Хавоков снова и снова. Твёрдые хватки на моих руках и плечах, синяки, окрашивавшие мою кожу, пока они тащили меня по похожим этажам и запирали в шкафу. Я так громко кричала, скребла ногтями о дверь так сильно, что они грозили вырваться.

Я не была уверена, смогу ли хоть когда-то выбраться.

— Не делай этого, — наконец говорит Вик после долго вздоха, но я уже двигаюсь, хватаю ручку и дергаю ее. Внутри нет ничего, кроме стопки пустых коробок из-под обуви и нескольких рубашек на вешалках.

Ничего не осталось от той боли, которую мне довелось пережить, но она словно ядовитое облако, повисла надо мной. Никакого страха. Такое ощущение, что вселенная решила плюнуть мне в лицо, решив оставить место, где я страдала, таким пустым и безобидным.

Медленно и осторожно я закрываю дверь.

Я стала сильнее, но частью той самой силы, всегда будет умение распознавать триггеры и потом решать, действительно ли вы захотите столкнуться с ним вновь, или они когда-то оставят вас в покое.

Прямо сейчас мне не нужен лишний стресс.

Я отворачиваюсь и прижимаюсь спиной к шкафу.

— Он ученик подготовительной школы, — добавляю я, и глаза Вика сужаются, а рот превращается в тонкую линию. Он складывает руки на груди и наблюдает за мной своим железным взглядом.

Я пялюсь в ответ.

Тишина затягивается, заполняя пространство между нами, зияющую пустоту, которую, кажется, невозможно преодолеть. Я застряла здесь, в этой обезличенной маленькой комнатке, навсегда.

— Встань на колени, Бернадетт, — говорит Вик своим холодным голосом. Он опускает одну руку, расстегивая пуговицу на джинсах. Глаза расширяются, и я чувствую, как пульс начинает сходить с ума. Не то, чтобы мне не доводилось раньше делать кому-то минет, но… — Так что? — напоминает он, когда становится очевидным, что я не спешу выполнять сказанное.

Челюсть сжимается, и я ощущаю, как ярость внутри поднимается, и ее надо одолеть, бороться с ней, победить.

— Он учится в подготовительной школе «ОАК Велли». Я помню, где найти его комнату, хотя, учитывая то, что перед возвращением, он накачал меня в ресторане, это было не очень легко.

Выражение лица Вика не меняется.

— Бернадетт, — окликает меня он, потянув молнию вниз. Я оглядываюсь, перед тем как он освободит свое хозяйство, и я понимаю, что вспотела. — Ты ведь сможешь это сделать, не так ли?

Я замираю, только чтобы увидеть, что Вик поправил штаны. Его лицо наполовину скрыто тенью, лишенное любого намёка на солнечный свет. Он ужасен.

— Я… — вновь пытаюсь я, но отступать не собираюсь. Я знала, на что соглашаюсь, заключив сделку.

— Ты заключила договор, и не можешь выполнить свою часть? Я правильно понял?

Ноздри Вика раздуваются, и он ненадолго прикрывает глаза. Открывает, и они горят недобрым огнём.

— Я могу ее выполнить, — отвечаю я, дыша тяжело и быстро. — Я всегда хотела трахнуть тебя, чтобы узнать, какого это. Так что едва ли это наказание.

Перекладываю светло-розовые волосы на одно плечо, придвигаюсь к нему и пялюсь на стояк Вика. Или на то, где должен был быть стояк? Он не твердый, от слова совсем.

Он испытывает меня, прямо как было с кольцом… Пробегаю пальцем по помолвочному кольцу без задней мысли и внезапно осознаю, что Вик рассказал мне о ценности кольца специально, чтобы проверить, не сбегу ли я, продав его.

Но я никуда не собираюсь.

— Я хочу этого, — смотрю ему прямо в глаза. Он устремляет на меня ответный взгляд, и уголок его губ приподнимается в в жестокой ухмылке. Она не похожа на ухмылку Хаэля, какая-то другая, она темнее, изображает какую-то позитивную эмоцию, хотя на деле является полной противоположностью.

— Так докажи это, блять, — Виктор хватает меня за запястья, потянув мою руку куда-то назад. — Когда я задаю тебе вопрос, будь добра, ответь на него, — угроза в его голосе ясна, и я снова дрожу, хотя его прикосновения обжигают. — Дональд Ашер, жалкий сопляк из подготовительной школы ОАК Велли. Он накачал тебя наркотой?

Я лишь киваю, но сейчас, когда Вик удерживает меня, правду признать куда сложнее. Мне следовало сказать правду снаружи, когда присутствовали все мальчики.

— Он изнасиловал тебя?

— Он пытался, — признаюсь я, задыхаясь от нахлынувших воспоминаний. Изнасилование. Это просто чудо какое-то, что мне не довелось пережить это на собственной шкуре, но попыток было слишком много, бесчисленное количество. Я не чувствовала себя в безопасности с того момента, как половое созревание настигло меня, и раньше тоже. Иногда я чувствую себя чертовски уставшей. — Даже позвал друзей присоединиться. Я видела его телефон перед тем, как запереться в туалете на первом этаже.

«Эта сучка из трейлерного парка решила, что достойна лучшего? Кто-нибудь хочет вкусить шлюшку с южных краев? Приходите ко мне в комнату, и мы возьмём ее в оборот. Презервативы не потребуются. Я оставлю дверь открытой».

В групповом чате посыпались куча смеющихся смайликов сразу от нескольких друзей Дона. Мои руки начинают трястись, и я вдруг думаю о Пенелопе, о ее дневнике, где она описала, как себя чувствовала, когда Найал был сверху, и о том, как я не смогла уберечь ее, как я позаботилась только о себе.

Закрываю глаза, пытаясь вернуть себе немного самоконтроля, открываю и вижу лидера парней из Хавок. Он смотрит на меня в упор нечитаемым взглядом.

Мне требуется пара минут, чтобы сообразить, как продолжить свое объяснение Вику.

Он отпускает мои запястья, поворачивается и распахивает дверь.

— На выход, — он кивает подбородком. Я проскальзываю мимо него, и он захлопывает дверь.

Страшные воспоминания накатывают, словно волны, когда я спускаюсь, запинаясь на каждой ступеньке. Толкаю плечом дверь в туалет, поворачиваю замок и сворачиваюсь клубочком в ванне, чтобы перевести дыхание. Через некоторое время слышу, как снаружи вскрыли замок, и занавеска отодвигается. Поднимаю голову и вижу Каллума, смотрящего на меня своими бледно-голубыми глазами с грустной улыбкой.

Он кладет рядом с ванной сумку с разными снэками и питьем, передает мне подушку и одеяло и присаживается рядом на корточки, сложив руки на покрытые шрамами колени.

— Не переживай, — говорит мне он, его низкий, грубый голос каким-то чудом прогоняет мою тревожность. — Мы достанем его, — улыбка его становится чуть острее. Пугающее.

— Этот говнюк еще пожалеет, что на свет родился.