Глава 17

Спустя несколько минут мы с Тарой стояли посреди кабинета отца. Бессонная ночь стерла краски с ее лица, оставив под глазами глубокие тени, но взгляд ее карих глаз был острым, как лезвие ножа. Она была похожа на хищника, замершего перед прыжком — вся усталость тела компенсировалась предельным напряжением воли.

— Итак, — ее голос был хриплым, но твердым, — у нас есть сокровище, которое нужно найти, и карта, которую мы не можем прочесть. Прекрасное начало дня.

Она кивнула на два потертых дневника, лежащих в круге света от магической лампы. Наша единственная, отчаянная зацепка.

— Слова Ворта… — прошептала я, и они снова эхом прозвучали в моей голове. — «Марк спрятал его в самом надежном месте». Я все думала об этом. Что для такого человека, как мой отец, было самым надежным?

— Мастерская, — предположила Тара, но тут же сама покачала головой. — Нет. Слишком очевидно. Любой, кто искал бы его секреты, начал бы оттуда. Это первое место, куда сунулся бы инспектор с магом.

— Именно, — я провела пальцем по пыльной обложке дневника. — Для него надежность была не в толщине стен или хитрости замков. Он был… сентиментальным, как бы ни пытался это скрыть. Все его записи полны воспоминаний об Эльзе, о сожалениях… Самое надежное место для него то, что защищено не сталью, а чувствами. Место, куда чужак не полезет искать артефакт, потому что оно выглядит просто как… личные вещи.

— Спальня, — тут же поняла Тара. — Или этот кабинет.

Мы начали со спальни. Комната, казалось, все еще хранила отпечаток его одиночества. Матрас пах сухими травами, которые он клал под подушку от бессонницы. Мы работали методично, без лишних слов. Тара, приложив ухо к холодному камню, начала простукивать кладку костяшками пальцев, ее лицо было непроницаемым, она вслушивалась в малейшее изменение в звуке, в эхо, которое могло выдать пустоту. Я же занялась полом, пробуя каждую половицу на вес, надавливая в надежде почувствовать, как одна из них поддастся, скрипнет иначе, чем остальные.

Под кроватью мы нашли лишь пыль и пару изношенных сапог, стоптанных так, словно их хозяин прошел в них тысячи лиг. Мы вытряхнули из них пыль, проверили каблуки. Пусто.

Тяжелый платяной шкаф поддался с протяжным стоном. Внутри висело несколько смен простой, но добротной одежды: льняные рубахи, кожаный жилет, шерстяные штаны. Все пахло нафталином и немного — машинным маслом. Мы прощупали каждый шов, каждую складку, проверили подкладку. Ничего.

Отчаяние подступало липкой, холодной волной. Каждый звук с улицы — скрип просыпающейся телеги, первый крик торговца — заставлял вздрагивать. Время уходило.

— Может, мы ошибаемся? — спросила я, опускаясь на край кровати и проводя рукой по колючему одеялу. — Может, все-таки в мастерской?

— Нет, — Тара не отрывалась от осмотра стены за шкафом. — Твоя логика верна. Мастерская — это его разум. А такие вещи прячут в сердце. Мы просто еще не там ищем.

Мы перешли в кабинет, и здесь задача усложнилась на порядок. Если спальня была аскетичной пустыней, то кабинет — непроходимыми джунглями из пергамента, кожи и дерева. Стопки чертежей, горы книг с потрепанными корешками, перевязанные бечевкой свитки.

— Разделимся, — скомандовала Тара. — Ты проверяй стол и все, что в ящиках. Я займусь полками. Ищи что угодно: выбивающуюся из ряда книгу, вложенный лист, пометку на полях.

Следующие два часа мы тонули в бумагах. Я перебирала чертежи, от которых пахло чернилами и гениальностью. Схемы часовых механизмов, расчеты прочности сплавов, наброски невообразимых созданий. Тара методично снимала с полок книгу за книгой, пролистывала, встряхивала, проводила пальцами по корешкам в поисках потайных кнопок. Тишина в комнате нарушалась лишь шелестом пергамента и нашим тяжелым дыханием.

Первый луч солнца, косой и пыльный, пробился сквозь мутное стекло окна и упал на письменный стол, заставив меня зажмуриться. Торжище проснулось.

— Здесь, — голос Тары был почти шепотом, но в тишине кабинета он прозвучал как удар гонга. Она стояла у стола, склонившись над одним из нижних ящиков, который я уже проверяла дважды. — Этот ящик. Он короче остальных. На палец.

Я подошла. И правда, когда ящик был полностью выдвинут, внутри оставалось небольшое свободное пространство. Я уже проводила там пальцами, но ничего не нашла.

— Ты искала кнопку, — сказала Тара, не отрывая взгляда от ящика. — А нужно было слушать дерево. Оно поет по-разному, когда цельное и когда есть стык.

Ее тонкие, сильные пальцы скользнули по задней стенке. Она не давила. Она словно брала аккорд на невидимых струнах. Легкое нажатие на один уголок, едва заметный сдвиг другого в сторону. Раздался тихий, сухой щелчок, и задняя стенка ящика подалась внутрь, открывая небольшое потайное отделение.

Там, на подкладке из темного, выцветшего бархата, лежали они. Два дневника. Они отличались от рабочих журналов в мастерской. Были меньше, интимнее. Кожа на переплетах истерлась от сотен прикосновений. Я взяла один из них. Он был теплым, словно все еще хранил тепло рук моего отца. Открыв первую страницу, я почувствовала, как надежда сменяется разочарованием. Тот же самый сложный, витиеватый шифр, что и в книге заказов.

— Это займет часы, — выдохнула я, чувствуя, как плечи опускаются под тяжестью усталости. — У нас нет этих часов.

Тара взяла у меня дневник и внимательно всмотрелась в исписанную страницу.

— Нет, — сказала она уверенно. — Но теперь у нас есть направление. Он спрятал не сам артефакт. Он спрятал ключ к нему. Ответ здесь, в его мыслях. Мы расшифруем это. Но позже.

Она была права. Шум с улицы становился все громче. Пора было открывать харчевню. Поиски окончены. Начиналась работа.

Мы спустились на кухню. Беспорядок вчерашнего дня встретил нас немым укором.

— Сегодня мы сделаем по-другому. Сегодня мы встретим суматоху во всеоружии. Пора за дело, — прошептала я, кладя ладонь на бронзовую спинку «Жука-Крошителя».

Механизм вздрогнул и ожил. Следом за ним проснулись и остальные. Вскоре кухня наполнилась ритмичным, слаженным гулом.

— У них есть имена? — тихо спросила Тара, с восхищением глядя на ожившую кухню.

— Есть, — улыбнулась я. — Отец любил давать им имена. Этот здоровяк, что месит тесто, — «Толстяк Блин». Тот, что режет овощи, — «Жук-Крошитель». А неутомимый мойщик посуды — «Полоскун».

Тара медленно кивнула, пробуя имена на вкус. На ее губах появилась понимающая улыбка.

— Они им подходят. Хорошо. Тогда давай организуем их работу.

И в следующие два часа она доказала, что обладает талантом прирожденного организатора. Это превратилось в слаженный, почти волшебный танец. Я была сердцем этой артели, ее магическим центром. Но Тара стала ее мозгом и руками.

— «Толстяк Блин» — самый основательный и медленный, — рассуждала она с деловитостью управляющего большим хозяйством. — Ему нужно дать задание первым, чтобы тесто успело подойти. Мей, задай ему программу на ржаное тесто, гномы его обожают. А я пока подготовлю рабочее место для «Крошителя».

Она работала с поразительной скоростью. Пока «Толстяк Блин» пыхтел над замесом, она уже выкладывала перед «Жуком-Крошителем» овощи идеальными рядами. Она интуитивно поняла сильные и слабые стороны каждого. Она будто знала, что «Крошитель» может «подавиться» слишком твердым корнеплодом, и держала наготове деревянный пестик. Она чувствовала, когда «Толстяк» заканчивает замес, за секунду до того, как звякнет его латунный шарик-индикатор. Она организовала конвейер, где «Полоскун» получал грязную посуду партиями, а не всю сразу, что позволяло ему работать эффективнее.

Мы открылись вовремя. Когда первый гном переступил порог харчевни, на столах уже стоял свежий, дымящийся хлеб, а воздух был наполнен ароматами тушеного мяса. Мы были смертельно уставшими, но на наших лицах было выражение мрачного триумфа. Мы были готовы.

Первый час прошел в привычной суматохе. Посетители ели, пили, что-то громко обсуждали. Благодаря без устали работающим помощникам, мы успевали подавать заказы вовремя.

Спустя еще час небо внезапно потемнело. Утреннее солнце, только что ярко светившее на безоблачном небе, скрылось, словно его накрыли черным полотном. Порыв ледяного ветра заставил заскрипеть вывеску и с грохотом захлопнул окно. Посетители в зале тотчас притихли, удивленно поглядывая на улицу.

А через секунду хлынул ливень. Это была стена воды, обрушившаяся на торжище с яростью стихийного бедствия. Крупные, тяжелые капли барабанили по крыше с такой силой, что, казалось, старые доски вот-вот проломятся.

— Да что за напасть! — пророкотал старый гном из клана Каменных Сердец, стряхивая воду с бороды. Он едва успел вбежать внутрь, прежде чем хляби небесные разверзлись окончательно. — Стихии совсем взбесились в последнее время!

Он прошел к столу, где уже сидели двое его соклановцев, и с грохотом опустился на скамью. Схватив с общего блюда ломоть хлеба, гном с хрустом откусил добрую половину, прожевал, задумчиво поглаживая мокрую бороду, и залпом осушил поднесенную ему Тарой кружку темного эля.

— Ты это к чему, Борин? — спросил второй гном, помоложе, откладывая в сторону обглоданную кость и вытирая жирные пальцы о кожаные штаны.

— А к тому, Гролм, что в мире происходит что-то странное, — ответил Борин, снова наполняя кружку из глиняного кувшина. — Ты про пожар в Винхейме слыхал? У мага-огневика дочка так полыхнула, что полквартала выгорело. Говорят, не справилась с силой. Просто так, на ровном месте.

— Слыхал, — кивнул Гролм. — Сила огня нынче дикая стала. Не слушается.

— Пожар — это еще полбеды, — вставил третий гном, самый угрюмый из них, до этого молча терзавший кусок мяса. — Мой двоюродный брат караван вел из Вестгарда. Так там на прошлой неделе ураган был! Не просто ветер, а настоящий смерч. С трех домов крыши сорвало, как листья с капусты! — он сделал большой глоток эля, утирая пену с усов. — В жизни такого в тех краях не бывало, там отродясь ветра сильнее сквозняка не дуло.

— Вот-вот! — подхватил Борин, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки. — То огонь из-под контроля выходит, то ветер дуреет, то вот теперь вода с небес льет, будто хочет нас всех утопить! Не к добру это. Старики говорят, что-то в мире сломалось, и теперь он трещит по швам.

Я стояла у прохода между залом и кухней, держа поднос с горячими тарелками, и слова гномов отдавались во мне тревожным эхом. Что-то в мире сломалось… Стихийная магия выходит из-под контроля…

Внезапно до меня донесся странный звук с кухни. Не привычный металлический скрежет, к которому я уже успела привыкнуть, а что-то совершенно иное. Низкое, вибрирующее урчание.

Я быстро подала тарелки гномам и поспешила на кухню. То, что я увидела, заставило меня замереть на пороге.

«Полоскун» работал с лихорадочной, почти безумной скоростью. Его латунные лапки двигались так быстро, что превратились в размытое золотистое пятно. Хрустальный глаз пылал ярким, почти белым светом — куда более интенсивным, чем обычно. Мыльная вода в тазу бурлила и пенилась, словно кипящий котел.

И этот звук… Механизм издавал довольное, хищное урчание, совершенно непохожее на его обычное размеренное позвякивание.

— Маленький, — тихо позвала я, осторожно приближаясь к тазу. — Что с тобой?

Но «Полоскун» словно не слышал меня. Он продолжал неистово полировать уже давно чистую тарелку, его движения становились все более резкими и беспорядочными.