ГЛАВА 22. Что хуже?

Лиля

Четвертый раз за трое суток я переходила из рук в руки.

Все обитательницы шатра жирной Черной Розы приклеились к грязной марлевой занавеске и не сводили глаз с парочки на диване. Я — как все.

Зрелище катило не для слабонервных. Отвратительно-прекрасное. Крупный мужчина атлетичного вида занимался любовью. Я почти не глядела на его партнершу. Мне, отчего-то казалось, что ему совершенно не важно кто там: толстая, худая, молодая, старая. Он делал дело. Ходили анатомично мускулы на плечах. Прессе. Заду. Икрах. Изрядный детородный орган насаживал на себя женское тело мастерски, с чувством и расстановкой. С понятием. Умелец менял позы, переключал ритмы и даже успевал что-то нашептывать в черное, блестящее от пота ухо.

Я с трудом перевела взгляд на его партнершу. Вот кто был на седьмом небе! Жирная Роза извивалась, подскакивала, подпрыгивала и подмахивала мужику всем телом. Даже ресницы ее старались угодить и принять участие в процессе. Я случайно поглядела влево. И мгновенно отвернулась направо. Крупная надсмотрщица, которая с садистским удовольствием стегала меня сегодня рано утром лошадиным стеком, бешено мастурбировала, спустив кожаные штаны к сапогам. И не она одна. Первобытная похоть овладела всеми без исключения. Женщин можно было резать и даже жечь огнем. Они бы не заметили. Ничего в целом свете их не интересовало кроме плотского счастья и спаривающихся на диване.

Я озиралась со смешанным чувством любопытства и брезгливости.

Я сделала два вывода. Меня не привлекает чужой секс. Отнюдь. И мой дар, которым я так гордилась, очевидно, перестал работать. Может быть, я все еще ведьма-недавалка, но здоровенному самцу на это наплевать.

Я не смогла смотреть дальше. Давя в себе тошноту, забилась в дальний угол шатра. Мелкий мусор больно колол мой голый несчастный зад. Всеблагая! Почему я решила, что в рудниках хуже? Если этот орангутан загонит в меня свой член хоть раз, то разорвет надвое, наверняка.

Хегг

— У тебя вода есть? — я слез с партнерши.

Часы на площади прозвонили. Час прошел.

— Зачем тебе вода? Море рядом. Иди, мой любимый, закончим. Как ты так пойдёшь?

Негритянка привстала на колени и провела широким языком по неуспокоенному моему концу. По ее черным полным ногам на шелковые подушки стекала горячая пахучая влага. Она всунула пальцы между ног, потом лизнула и хотела прикоснуться ко мне. Бе! Я отобрал себя и отвернулся от лужи:

— Море смоет. Где моя собственность?

Хозяйка, кое-как натянув алое платье и покачивая широкой кормой, подошла к чему-то за шторой. Я не спешил залезать в рубаху. Наступающий вечер гнал перед собой приятный ветерок. Соленый на вкус, он обдувал со всех сторон и прогонял вонь женских выделений

Из-за шторы вытолкнули мою покупку. Я чуть не застонал в голос от разочарования. Где были мои глаза? Сплошное уродство. Даже съесть в полнолуние нечего. Кости одни. И синяки.

— Почему она голая? Как я её по городу поведу? На поводке за шею, как обезьяну? — сердито удивился я.

— Платье ты не покупал, — засмеялась хозяйка шатра.

— Сколько? — я уже понял, что будет дальше. Злость на собственную тупость сжала руки в кулаки.

— Ещё час.

— Десять минут. Платье и паспорт вперёд, — опомнился я. Сообразил.

Моя чёрная подруга почуяла, что я на грани и не стала колыхаться. Хлопнула в ладоши. Из-за портьеры выбежала служанка. Не глядя, положила тряпки на пол возле рабыни. Даже приказывать не надо. Зачем? Вся площадь с нами на одном диване.

— Давай, мой золотой, закончим это дело, — громко провозгласила черная хозяйка. Хотела лечь.

Я развернул её к себе задом. Взял с низкого столика пару персиков. Выжал на черные ягодицы. Вдруг заметил сбоку взгляд. Ого! Тощая девчонка смотрела на меня огромными, как блюдца, глазами.

— Считать умеешь? — спросил на общем для нас языке. Размазал сок.

— Что, прости?

Она не отрывала расширенных глаз от моих рук и остального.

— Считать умеешь?

Я размазывал по чёрной промежности персиковую жижу. Женщина подо мной стонала и кричала: давай! Я нахально заводил пальцы во все отверстия, не спешил. Глядел в пораженное белое личико моей рабыни. Занятно за ней наблюдать: глядит так, словно мужской конец впервые видит.

— Я умею считать, — промямлила она.

— Считай до шести сотен, что бы я слышал! — хлопнул звонко по черному заду и вдолбил по самые…

— Пятьсот девяносто девять…

— Шестьсот! — выкрикнул я вместе с девушкой. Оттолкнул от себя чужое тело.

Негритянка обессиленно упала на диван. Я вытер себя какой-то пестрой тряпкой. Натянул через голову рубаху и обернулся к девчонке:

— А ты почему стоишь? Одевайся. Где бумага?

Блондинка неотрывно глядела на меня, не шевелилась. Ступор нашел? Этого еще не хватало!

Я сам нашёл лист на полу. Говно, а не документ. Ладно. Тряпка, которой я вытирал член, оказалась тем самым платьем. Гниль! Я отшвырнул ногой его прочь. Я снял с вешалки свою куфию. Шелковый платок стоил в двадцать раз дороже моей задрипанной покупки. Надел на голову рабыне и закрепил обруч.

— Даже не знаю, что хуже? — проговорила моя собственность задумчиво, пока я возился с её нарядом. Ничем мне не помогала. Стояла, как кукла.

— Эй! Здесь будешь держать рукой. Пошли, — я вышел на свет.