Глава 38

SKILLET – ONE DAY TOO LATE

Джейк

Яркие разноцветные кометы фейерверка озаряют своим светом темно-синее полотно, превращая его в самый настоящий живописный холст. Взгляды игроков «Манчестерских дьяволов» и членов их семей устремлены к фонтанам искр, взрывающимся прямо над нами. Все они собрались на площадке возле виллы моего отца и непрерывно наблюдают за световым шоу.

Все. Кроме меня.

Я сижу на балконе и смотрю лишь в одну точку прямо перед собой, крутя при этом телефон пальцами.

Мне так хочется позвонить Амелии. Услышать ее голос. И даже повод есть – сегодня ведь Рождество. Вот только стоит мне сделать это, я все брошу и вернусь к ней.

Говорят, что в Рождество случаются чудеса, а самые заветные мечты сбываются. Что ж, неделю назад я лишился своего чуда, и теперь мне страшно мечтать.

Этой ночью я загадал, чтобы Амелия была счастлива. А со мной или без меня… как решит судьба.

Эта неделя была худшей в моей жизни. Мое сердце буквально обливается болью. Его словно вспороли и решили не зашивать обратно. И когда мышца сокращается, каждый раз кровоточит.

Я привык быть с Амелией настолько, что даже уже не знаю, каково быть без нее. И самое хреновое – я не хочу узнавать.

Я скучаю по ее улыбке. Скучаю по румянцу на щеках. Скучаю по тому, как закатываются ее глаза от моих шуток. Скучаю по ее запаху. И черт возьми, скучаю по ее вкусу.

Воспоминания постоянно проносятся перед глазами. Я просто ничего не хочу. Без нее. Не хочу праздновать, не хочу есть, не хочу спать, не хочу жить. Все без нее не имеет смысла. Меня словно превратили в Железного дровосека, у которого нет сердца. Без нее я ощущаю лишь пустоту.

Зарываюсь ладонью в волосы и шумно выдыхаю теплое облако на морозном воздухе. На мне одна лишь рубашка, рукава на которой закатаны, и брюки, но я не чувствую холода. Я вообще ничего не чувствую. Мои эмоции словно замерли. Они отключились.

Наверняка вам интересно, почему Джейк Эванс вечно страдает из-за женщин? Да просто Джейк Эванс мудак.

Говорю о себе в третьем лице, и при этом я даже не пьян. За эту неделю, как я вернулся в Манчестер, я вообще ни разу не пил. И не собираюсь.

Это было оправданием – что я алкоголик. На самом деле мне глубоко наплевать на этот чертов бурбон. Мне уже вообще на все глубоко наплевать.

Я хочу к Амелии. Просто хочу сорваться и улететь к ней. Забрать ее и свалить к чертовой матери на Фиджи. И никогда не возвращаться.

С губ срывается очередной вздох. Я так устал. Так чертовски сильно устал быть таким мудаком.

Тянусь к телефону и набираю номер Даниэля. После третьего гудка я начинаю нервно постукивать ногой.

– Я надеюсь, ты звонишь поздравить меня с Рождеством, – вместо приветствия произносит брат Амелии. – Ведь если ты вдруг звонишь, чтобы седьмой раз за неделю спросить, как она, то я брошу трубку.

– Тогда мне нечего тебе сказать, – выдыхаю я.

– Ты сам перед отъездом наказал мне, чтобы я ничего тебе не рассказывал.

– Мало ли что я там наказал. Если я накажу тебе заняться квадробикой, ты послушно станешь квадробером и примешься бегать по паркам с кошачьими ушками?

– Я понятия не имею, что это за слова, но звучит словно что-то из БДСМ, так что давай, пожалуйста, обойдемся без подробностей.

Коротко смеюсь:

– Прости, Даниэль.

– Все хорошо.

– А у нее все хорошо?

– Джейк.

– Ладно, я… с Рождеством. Уверен, твой следующий год будет очень счастливым, ведь рядом с тобой Амелия. А вот мой год…

– А все так хорошо начиналось. Классное пожелание, Джейк. Спасибо. Теперь я точно ничего тебе не расскажу.

– Даниэль…

– Почему ты не празднуешь? – переводит тему он. – На часах пять минут первого.

– А она празднует? – снова делаю попытку допроса я.

На другом конце линии слышится хныканье.

– Ты хочешь, чтобы я тебя заблокировал? – выдыхает Даниэль.

– Я хочу, чтобы ты просто сказал мне, как она.

– Я не понимаю зачем. Будто ты сам не догадываешься.

Зажмуриваюсь и тру пальцами переносицу.

– Мне ее не хватает.

– Я знаю.

– Я схожу без нее с ума.

– Я вижу.

– Я в одном шаге от того, чтобы все бросить и вернуться к ней.

– Она никогда себе этого не простит, ведь она знает, как для тебя важен футбол.

С губ срывается шумный вдох.

– Просто скажи мне, все ли у нее хорошо. И я клянусь, что больше не буду спрашивать о ней.

– Сколько?

– Что сколько? – в недоумении интересуюсь.

– Сколько времени ты не будешь спрашивать о ней? Минуту? Может, две? Или снизойдешь до часа?

Устало прикрываю веки и издаю шумный выдох.

– Я ее люблю, Даниэль, – признаюсь я.

– Черт бы тебя побрал, Джейк, – рычит Даниэль. – В первый и последний раз. Мой тебе подарок на Рождество! – Он тяжко вздыхает. – Она делает вид, что все хорошо. Но все не хорошо. Она определенно много плачет, это видно по тому, какие у нее красные глаза по утрам, когда я отвожу ее в школу…

– Постой, почему ты отвозишь ее в школу? Я ведь оставил ей машину. Ты же сказал ей об этом?

На другом конце линии воцаряется тишина.

– Даниэль?

– Потому что она сказала, что не может находиться в салоне твоего «Мерседеса», – выдыхает он.

– Почему?

– Не тупи, Джейки. Ты уехал, а она осталась в месте, где все напоминает о тебе. Она просто не может даже в него сесть.

Делаю глубокий вдох, но не выходит. В груди все сжимается. Твою мать.

– Знаю, что она много пишет, – продолжает Даниэль, пока мое сердце колотится как сумасшедшее. – Когда я приезжаю к ней, чтобы что-то доделать в доме, она практически всегда в кабинете. На ее месте я бы написал душераздирающий хоррор, где главного героя бы звали Джейк и его бы расчленили в самом начале.

– Спасибо, друг.

– Хотя нет, знаешь, лучше бы ты умер в самом конце. Чтобы на протяжении всей книги ты подыхал мучительной смертью.

– Ты слишком увлекся.

– Да, прости. Может, тоже стать писателем?

– Ха-ха.

– А еще она не пришла домой на семейный ужин.

– Что? – Я свожу брови к переносице.

– Амелия сказала, что больше не хочет приходить в дом родителей, чтобы в очередной раз слушать, какая она никчемная.

– Отец был в бешенстве?

– Он был в своем репертуаре. Сказал, что она неблагодарная. И что ты ее бросил, чего и следовало ожидать.

Что ж, чем больше говорит Даниэль, тем сильнее я склоняюсь к тому, что идея с хоррором про меня не такая уж и плохая.

– Но в эту рождественскую ночь она пришла в бар к Генри. Сказала, что семью не выбирают.

– Вдохновилась Домиником Торетто из «Форсажа»?

Даниэль смеется:

– Да. И если что, я не шучу, она и в самом деле это сказала отцу, когда он опять начал ее унижать.

– Моя девочка. – Я широко улыбаюсь. – Ты отдал ей мой подарок?

Он медлит с ответом:

– Не думаю, что это хорошая идея – отдать его сейчас.

– Почему? – хмурюсь я.

– Она улыбается. А стоит мне напомнить ей о тебе…

Мы оба замолкаем. В груди такое чувство, словно меня режут наживую.

Когда я вернулся в Манчестер, то понял, что так ни разу и не подарил Амелии цветов. Хотя в самом начале нашего уговора она меня об этом просила. Поэтому я выкупил для нее ту оранжерею, в которой впервые осознал, что люблю ее, и попросил положить ключ в коробку и привезти по адресу Даниэля. Мне казалось, что это хорошая идея. Ведь тем вечером, когда мы были там словно в сказке, Амелия сказала мне, что хотела бы провести в этой оранжерее вечность, и я… думал, это порадует ее. Но…

Это было плохой идеей.

Даниэль прав: я улетел, а она осталась там, где все напоминает обо мне. И это наверняка невыносимо – на повторе проигрывать воспоминания о нас.

– Не отдавай ей его, ладно? – хриплым голосом прошу я.

– Почему ты передумал?

– Будет лучше, если я не буду напоминать ей о своем существовании.

Даниэль не произносит ни слова.

Салют все еще грохочет в небе над моей головой, и мне хочется сдохнуть.

– Думаю, мне пора возвращаться. Береги себя, ладно?

– Ага, – на автопилоте произношу я, задумавшись о том, какой я идиот. – И ты себя. И… – Я шумно выдыхаю.

– И ее. Можешь не продолжать.

Черт побери, как же без нее хреново.

– С Рождеством, Джейк.

– С Рождеством, Даниэль.

Вешаю трубку, и внутри все болезненно сжимается, пока смотрю на заставку на своем телефоне, где мы с Амелией улыбаемся. У меня не так много фотографий с ней, ведь после того, как я удалил приложения соцсетей и перестал заниматься показухой, я почти не пользовался телефоном в присутствии Амелии. Он просто был ни к чему. И эта фотография, которую мы сделали в закусочной после победы «Акул», заставляет меня до боли сжать кулаки. Осколки разбитого сердца больно режут изнутри, и по щеке стекает слеза.

С Рождеством, Принцесса.