Глава 2

— А я вам говорю, Валерия Викторовна, это все от того, что Петька с третьего этажа на меня косо посмотрел, когда я мусор выносила! Глаз у него дурной, цыганский! Прямо вот тут, под правым ребром, как кольнет, как закрутит! Сглаз это, точно вам говорю! Вчера святой водой умывалась — не помогло.

Я медленно, очень медленно отняла ладони от лица, стараясь не выдать тяжелого вздоха, и посмотрела на Антонину Павловну. Божий одуванчик семидесяти двух лет в цветастом берете сидела на краешке стула и воинственно сжимала в руках потертую дерматиновую сумку.

— Антонина Павловна, — я постучала ручкой по столу, выдавив из себя самую успокаивающую, но непреклонную улыбку. — Ваш Петька с третьего этажа, конечно, личность неприятная, но он не обладает лазером из глаз, способным прожечь вам желчный пузырь. То, что вас «кольнет и закрутит» под правым ребром, называется билиарный сладж. Песок у вас там, простыми словами.

— Песок? — бабка недоверчиво прищурилась. — Откуда у меня там песок? Я на пляже десять лет не была!

— А сало с чесночком на ночь вы ели? А жареные пирожки с капустой, которые вы так любите, вчера пекли? — я выразительно подняла бровь, глядя в ее пухлую медицинскую карту, которая по толщине скоро могла бы соперничать с «Войной и миром».

Антонина Павловна виновато отвела взгляд и поправила берет.

— Ну… так праздник же был. День граненого стакана, или как его… грех не отметить. Но я же с хлебцем!

— Вот ваш желчный пузырь и решил это дело отметить, устроив вам дискотеку с коликами, — резюмировала я, распечатывая направление. — Никакого сала. Никаких жареных пирожков. Строгая диета номер пять, пьете вот эти таблетки за полчаса до еды. И если Петька снова на вас посмотрит, просто покажите ему кукиш, но желчегонное пить не забывайте. Договорились?

Когда за Антониной Павловной закрылась хлипкая дверь кабинета, я откинулась на спинку неудобного офисного кресла и закрыла глаза.

Люди. Как же я не люблю людей.

Нет, поймите меня правильно, я не социопат и не монстр. Я обожаю медицину. Я готова сутками стоять у операционного стола, не чувствуя ног, вытаскивая человека с того света. Но я люблю пациентов в состоянии наркоза. Идеальный пациент — это спящий пациент. Он не врет тебе в лицо, что «выпил всего бокальчик», когда амбре от него сшибает с ног. Он не гуглит свои симптомы в интернете, чтобы потом доказывать хирургу с пятнадцатилетним стажем, что у него не аппендицит, а ретроградный Меркурий в Козероге.

С бандитами, как ни странно, в этом плане было проще. У них все было честно. Если у них пулевое — они говорят, что это пулевое, а не «доктор, я случайно упал на нож, и так семь раз подряд». Они платят, говорят «спасибо» и не пишут жалобы в Минздрав, если им не понравился тон моего голоса.

А здесь… здесь была государственная поликлиника. Обитель скорби, выцветшего зеленого линолеума, пахнущего дешевой хлоркой, и мигающих люминесцентных ламп, которые высасывали из меня душу быстрее любого дементора.

Дверь приоткрылась, и в кабинет протиснулась моя медсестра, Риточка. Тридцать лет, перманентный макияж бровей, взгляд убийцы и абсолютная, железобетонная невозмутимость. Рита жевала жвачку и держала в руках два пластиковых стаканчика.

— Там в коридоре баталии, — буднично сообщила она, ставя один стаканчик передо мной. — Женщина из очереди «Мне только спросить» сцепилась с мужчиной «Я по талону». Делаю ставки, что талончик победит, у него трость тяжелая. Кофе будешь?

— Смотря откуда он, — я с подозрением понюхала коричневую жидкость.

— Из ординаторской. И ты не поверишь, Лера. Утром пришли два амбала. Один такой, шкаф с антресолью, нос свернут. Принесли кофемашину. Огромную. Итальянскую. Стоит как крыло от самолета! Сказали: «Это Валерии Викторовне от благодарных пациентов. Пусть только попробует кто-то другой кнопку нажать — пальцы сломаем».

Я поперхнулась воздухом, вспомнив ночного Кабана. Вот ведь… исполнительные ребята.

— И что, никто не нажимает? — осторожно спросила, делая глоток. Кофе был божественным.

— Ты шутишь? Марья Ивановна из терапии попыталась, так аппарат ей так зашипел, что она перекрестилась и ушла пить свой растворимый «Три в одном». Эдик, кстати, вокруг машины полчаса круги нарезал. Спрашивал, кто спонсор.

Упоминание Эдика — точнее, Эдуарда Романовича, моего бывшего благоверного и по совместительству главврача — испортило даже вкус идеального эспрессо.

И надо же, стоило только вспомнить черта…

Дверь открылась без стука. На пороге стоял он. Идеально выглаженный халат сидел на нем как с иголочки. Волосы уложены гелем, на запястье поблескивают часы, купленные, несомненно, на откаты с закупок оборудования. Эдик всегда выглядел так, словно собирался сниматься в рекламе дорогой частной клиники, а не руководить обшарпанной государственной больницей.

— Валерия Викторовна, — его голос сочился елейной снисходительностью. — У вас в коридоре очередь скапливается, а вы чаи гоняете.

— Это кофе, Эдуард Романович. Хотите глоток? Говорят, отлично стимулирует мозговую деятельность. Вам бы не помешало, — невозмутимо ответила я, открывая на компьютере следующую карту. Рита рядом тихо, но очень отчетливо фыркнула.

Эдик слегка поморщился. Он ненавидел, когда я так с ним разговаривала, но уволить меня не мог — специалистов не хватало катастрофически. Зато мог мелкой пакостью отравлять мне жизнь.

— Я смотрю, у вас появились очень щедрые покровители, — он прошел в кабинет, заложив руки за спину. — Новая кофемашина в зоне отдыха. Спонсорская помощь больнице?

— Скорее, целевое пожертвование на поддержание моей расшатанной нервной системы, — я подняла на него глаза. — Эдик, тебе что-то конкретное нужно, или ты зашел просто подышать моим кислородом? У меня там за дверью люди с радикулитом страдают.

— Отчеты по диспансеризации за прошлый месяц, — сухо отчеканил он, убирая с лица натянутую улыбку. — До конца смены чтобы лежали у меня на столе. Иначе лишу премии. И прекрати мне хамить, Лера. Я пошел тебе навстречу, оставил в штате после твоих… проблем с руками. Могла бы быть благодарнее.

Он развернулся и вышел, оставив после себя шлейф приторного парфюма.

Я сжала пальцы в кулаки под столом. Оставил в штате, как же! Засунул хирурга высшей категории бумажки перебирать, потому что испугался, что я затмю его на грядущей комиссии.

— Хочешь, я ему в кофе слабительное подмешаю? — сочувственно предложила Рита, забрасывая в рот новую жвачку. — У меня есть отличное, немецкое. Действует через пятнадцать минут. На совещании с Минздравом будет незабываемый эффект.

— Оставь, Рит. Дерьма в нем и так с избытком, не стоит провоцировать взрыв, — криво усмехнулась и щелкнула мышкой, вызывая следующего пациента. — Зови талончик. Посмотрим, кто кого победил в коридоре.

Остаток смены слился в одну серую, тягучую массу. Жалобы, справки, рецепты на льготные лекарства, ругань из-за талонов. К вечеру я чувствовала себя так, словно меня пережевали и выплюнули. Никакого адреналина. Никакого чувства, что ты реально кого-то спас. Только ощущение бессмысленно потраченного времени.

Выходя вечером с парковки больницы, я куталась в пальто от пронизывающего осеннего ветра. Город Н. погружался в серые сумерки. Я мечтала только об одном: горячий душ, бокал красного сухого и просто отключить мозг.

Я подошла к своей скромной «Тойоте», нащупывая в кармане ключи, и даже успела подумать о том, что выходные обещали быть невыносимо скучными.

Как же я, черт возьми, ошибалась.

Тень от припаркованного рядом черного, наглухо тонированного внедорожника отделилась так бесшумно, что я даже не успела испугаться. Чья-то тяжелая, пахнущая кожей и порохом рука жестко зажала мне рот, а вторая перехватила поперек туловища, отрывая от земли.

Никакого: «Валерия Викторовна, простите за беспокойство». Никаких вежливых Кабанов с извинениями.

Меня просто молча, грубо и профессионально зашвырнули на заднее сиденье машины. Дверь захлопнулась, отрезая звуки улицы. В нос ударил запах дорогого табака и свежей, густой крови.

Вот те на, на ночь глядя.

Скука закончилась.