Глава 14

Кабинет главврача встретил меня привычным запахом дорогого парфюма Эдика, легким ароматом кофе и атмосферой тотального бюрократического уныния.

С момента моего возвращения в реальный мир прошло два дня.

Малыш, как и было приказано, довез меня до самого подъезда моей скромной однушки в спальном районе, дождался, пока я закрою дверь, и уехал, растворившись в ночи.

Я проспала почти сутки, наслаждаясь отсутствием вооруженной охраны за дверью, а потом приняла душ, надела свой лучший, самый строгий деловой костюм и поехала на работу.

Эдик орал.

Нет, не так.

Эдуард Романович визжал.

Его лицо пошло некрасивыми красными пятнами, идеальная укладка слегка растрепалась, а руки, опирающиеся на массивный стол красного дерева, мелко дрожали.

— … и ты заявляешься сюда, как ни в чем не бывало⁈ — вопил он, брызгая слюной. — После того как я на уши поставил всю полицию города⁈ После того как меня таскали на допросы, потому что камеры засняли, как тебя пихают в тонированный внедорожник⁈ Я звонил в прокуратуру! Ты хоть понимаешь, какой репутационный ущерб ты нанесла клинике⁈ И мне⁈

Я сидела в глубоком кожаном кресле для посетителей, закинув ногу на ногу.

Моя спина была идеально прямой, руки спокойно лежали на коленях, а на лице не было ни единой эмоции. Я просто наблюдала за ним, как за интересным клиническим случаем острой истерии.

Господи, и с этим человеком я когда-то спала?

С этим истеричным, трусливым слизняком, который больше переживал за репутацию больницы, чем за то, что меня могли расчленить в лесу?

Контраст между Эдиком и теми людьми, с которыми я провела последний месяц, был настолько разительным, что мне даже стало немного смешно.

Сапёр доставал пистолет с меньшим шумом, чем Эдик перекладывал бумажки.

— … прогул длиной в месяц! Без объяснения причин! Без больничного! — продолжал надрываться главврач, тыча в меня пальцем. — Я думал, тебя убили, Белякова! Я думал, тебя на органы пустили! А ты… ты…

Он задохнулся от возмущения, хватая ртом воздух.

— Я жива, Эдуард Романович, — спокойно, без единой интонации констатировала я. — Как видите, все органы на месте.

— Ты уволена! — рявкнул он, хлопнув ладонью по столу так, что подпрыгнул стаканчик с карандашами. — По статье! За грубое нарушение трудовой дисциплины! Я не потерплю такого отношения! Ты больше никогда не найдешь работу в этом городе, я тебе обещаю!

Я медленно моргнула. Посмотрела на его перекошенное лицо, на вздувшуюся вену на шее.

Уволена.

Слова, которых я так боялась еще год назад, когда меня переводили в поликлинику, сейчас прозвучали как белый шум. Ни страха, ни сожаления, ни отчаяния. Только звенящая пустота и легкое, почти неуловимое облегчение.

Я больше не буду слушать жалобы Антонины Павловны на билиарный сладж и дурной глаз соседа. Я больше не буду заполнять эти бесконечные, бессмысленные электронные талоны.

Неторопливо разгладила несуществующую складку на брюках.

— Тогда я могу идти?

Эдик моргнул.

— Куда?

— Ну, ты меня уволил. Могу идти?

Главврач медленно опустился в свое кресло, словно из него выпустили воздух. Он смотрел на меня так, будто видел впервые в жизни.

— Что с тобой происходит, Лер? Я не понимаю. Нет, ты и раньше была странной. Со своими этими шуточками, с этим твоим… равнодушием. Но сейчас… сейчас всё вообще за рамки выходит. Тебя месяц не было. Тебя запихали в машину какие-то отморозки. И ты сидишь здесь, как… как робот. Где ты была?

Я чуть склонила голову набок, разглядывая своего бывшего.

Что я могла ему сказать?

Что я месяц жила в доме человека, который контролирует половину теневого бизнеса в этом регионе? Что я вытаскивала пули из его брата и пила кофе с убийцами?

Это было бы слишком сложно для его нежной, бюрократической психики.

Поэтому я выбрала самый простой, самый банальный и самый издевательский вариант.

— Влюбилась.

Глаза Эдика округлились до размеров блюдец.

— Что⁈

— Влюбилась, Эдик. Закрутила страстный, бурный роман, — вздохнула, придав голосу легкий оттенок романтической мечтательности. — Он такой… брутальный. Увез меня в горы, мы отключили телефоны, пили вино, смотрели на звезды. Знаешь, как это бывает? Когда забываешь обо всем на свете, даже о диспансеризации и Минздраве.

Эдик сидел с открытым ртом.

— Ты… ты больная, Белякова, — прошептал он, и в его глазах появилось настоящее отвращение. — Ты просто психопатка.

— Возможно, — я грациозно поднялась с кресла. — Зато теперь безработная психопатка. Трудовую книжку пришлешь по почте.

Я развернулась и пошла к выходу.

— И знаешь что, Эдуард Романович? — бросила через плечо, уже взявшись за ручку двери. — Смени парфюм. Он тошнотворный.

Я вышла из кабинета, аккуратно закрыв за собой дверь, и направилась по длинному, выкрашенному в унылый зеленый цвет коридору больницы.

Мимо пробегали медсестры, катили каталки санитары, в приемном покое кто-то стонал. Привычный, знакомый мир, которому я отдала столько лет своей жизни.

Но я больше не чувствовала себя его частью.

Я вышла на крыльцо больницы, вдохнула морозный воздух, и остановилась.

Свобода.

Ни работы. Ни обязательств перед бандитами. Ни Эдика. Абсолютный, чистый лист.

И что мне теперь делать?

Мой взгляд машинально заскользил по парковке перед больницей, по рядам припаркованных машин.

И замер.

Там, в самом конце ряда, в тени раскидистого тополя, стоял черный, наглухо тонированный внедорожник. Знакомый до боли.

Я почувствовала, как внутри меня что-то екнуло. Не страх. Нет, это было какое-то странное, колючее предчувствие.

Стекло водительской двери медленно, бесшумно опустилось.

Из темного салона на меня смотрели внимательные, цепкие глаза Шурупа. Он не улыбался. Он просто смотрел, фиксируя мое присутствие.

Я стиснула зубы.

«Я узнаю, кто ты. И если ты та, кто будет угрожать мне или моей семье… я тебя закопаю».

Слова Сапёра прозвучали в моей голове так четко, словно он стоял прямо за моей спиной.

Он не отпустил меня. Он просто изменил длину поводка.

Сидеть на собственной тесной кухне, где до подоконника можно дотянуться, не вставая со стула, было до одури непривычно. После необъятных, вылизанных до стерильности пространств особняка Сапёра, моя однушка в спальном районе казалась кукольным домиком. Но зато здесь пахло не порохом и чужой кровью, а жареными гренками и старой доброй свободой.

Пили мы не вино. Для вина ситуация была слишком радикальной.

Риточка, моя теперь уже бывшая медсестра, притащила бутылку отличного, выдержанного армянского коньяка.

Мы с ней никогда не были закадычными подружками, которые секретничают о мужиках и заплетают друг другу косички. Скорее, мы были боевыми товарищами, вместе гниющими в окопах государственной медицины. И иногда, после особенно тяжелых смен, мы вот так сидели у меня на кухне, глушили крепкий алкоголь и молча ненавидели Минздрав.

Рита покрутила в руках пузатый бокал, сделала глоток и уставилась на меня своим фирменным, невозмутимым взглядом убийцы, который даже без перманентного макияжа пробирал до костей.

— И что ты будешь делать? — спросила она, нарушив уютную тишину.

Я лениво пожала плечами, глядя на янтарную жидкость на дне своего бокала.

— Отдыхать? Я скопила немного денег, так что на несколько месяцев безбедной жизни точно хватит. Может, поеду куда-нибудь… отдохну. Перезагружусь.

«Скопила». Ага. Какое очаровательно скромное слово для того финансового монстра, который обитал на моем закрытом банковском счете.

Дело в том, что все эти пухлые конверты с хрустящими купюрами, которые мне щедро отстегивали Демид, Костян, Кабан и прочие криминальные элементы за ночные штопки, я никогда не тратила на себя. Ни копейки. Моя зарплата в поликлинике уходила на ипотеку, еду и бензин, а «грязные» деньги отправлялись на отдельный счет.

Долгое время я анонимно переводила их в фонды помощи больным детям.

Своеобразная сделка с совестью: я лечу плохих парней, чтобы спасти хороших детей. Эдакий Робин Гуд в медицинском халате. Но потом из банка пару раз позвонили с вежливыми, но настойчивыми вопросами о происхождении крупных сумм, и благотворительность пришлось резко свернуть, чтобы не привлечь внимание налоговой.

С тех пор деньги просто лежали.

Я давно не проверяла баланс, но, если мне не изменяет память, там скопилось несколько миллионов. Может, пять. Может, больше.

Я никогда их не трогала, потому что не считала честно заработанными. Кровавые деньги. Деньги, пахнущие криминалом.

Но сейчас, сидя на своей крошечной кухне после месяца пребывания в заложниках у сурового мужика со шрамом на лице, я вдруг подумала: а пошло оно всё к черту.

Разве я не заработала их честно?

Разве я не стояла часами за импровизированными операционными столами, пока у меня отваливалась спина?

Разве я не рисковала жизнью, зашивая печени и вытаскивая пули под дулами пистолетов?

Да я эти миллионы потом и кровью выстрадала!

«Завтра же, — мстительно подумала я, делая глоток обжигающего коньяка. — Завтра же пойду и спущу неприличную сумму на шопинг. Куплю себе туфли, которые стоят как крыло от самолета. Запишусь на массаж. В самое дорогое спа в городе. Оторвусь так, чтобы земля дрожала. Я заслужила».

Рита хмыкнула, вырывая меня из потребительских фантазий.

— Отдыхать она поедет. Ну-ну, — она откинулась на спинку стула. — Эдик там рвет и мечет. Орет на всю ординаторскую, что ты психопатка и окончательно свихнулась.

— Пусть орет. Для голосовых связок полезно.

Естественно, Рите я тоже не сказала ни слова правды. Ни про Сапёра, ни про Дениса, ни про деревянный дом в лесу. Моя криминальная подработка всегда была тайной за семью печатями, а уж последний месяц — тем более.

Для Риты, как и для Эдика, у меня была заготовлена та самая железобетонная, идиотская отмазка.

— Так что, правда влюбилась? — Рита прищурилась, сканируя мое лицо. — Вот так просто? Шла к машине, встретила мужика, прыгнула к нему в тачку и укатила в закат на месяц, даже телефон не включив?

— Я же женщина, Риточка. Существо импульсивное, эмоциональное. Увидела его… и всё. Искра, буря, безумие. Он такой… знаешь, брутальный. Рисковый. Увез меня в загородный дом, отключил связь, чтобы никто не мешал нашему счастью. Сказка, а не месяц.

Рита смотрела на меня секунду, а потом громко, отчетливо фыркнула.

— Белякова, ты врать вообще не умеешь.

— Почему это? — искренне возмутилась.

— Потому что я видела твое лицо, когда Эдик тебе кольцо с бриллиантом подарил на годовщину. Ты смотрела на него так, будто он тебе анализ кала на яйца глист принес. «Искра, буря, безумие». Ага. Ты скорее дефибриллятор поцелуешь, чем в омут с головой бросишься.

Я рассмеялась, чокаясь своим бокалом с ее.

Рита была умной. Она всё понимала, но, что было в ней самым ценным — она никогда не лезла в душу.

— Ладно, не хочешь рассказывать — не надо, — она допила свой коньяк. — Твое дело. Главное, что вернулась целая, нигде не заколотая и не по частям. А Эдик… да хрен с ним, с Эдиком. Больница без тебя, конечно, загнется от тоски, но я за тебя рада. Вырвалась из этого болота.

Мы посидели еще с час, обсуждая больничные сплетни и перемывая кости бывшим коллегам. Потом Рита вызвала такси и уехала, крепко обняв меня на прощание.

Закрыв за ней дверь, я вернулась на кухню. В квартире стояла звенящая, непривычная тишина.

Я подошла к окну и отодвинула край шторы, глядя на темный двор.

Там, возле соседнего подъезда, сливаясь с тенью от деревьев, стоял тот самый черный внедорожник. Он не уехал. Шуруп, или кто там сейчас сидел за рулем, продолжал нести вахту.

Мой личный конвой. Моя персональная охрана. Или надзиратели?

Я усмехнулась, опустила штору и пошла в спальню.

Плевать.

Пусть сидят в своей машине и мерзнут, если им так приказал их параноидальный босс. А у меня завтра грандиозные планы. Я собираюсь тратить кровавые деньги мафии на антицеллюлитный массаж и дизайнерские шмотки.

И пусть только попробуют меня остановить.