Глава 17

Люди — невероятно забавные существа.

Они строят небоскребы, делят власть, убивают друг друга за куски земли и бумаги с водяными знаками. Они окружают себя тонированными джипами, бронежилетами и иллюзией собственного всемогущества. Они думают, что если у них в руках ствол, а на банковском счете девятизначная сумма, то они контролируют этот мир.

Какая восхитительная, наивная чушь.

С точки зрения хирурга, любой криминальный авторитет, президент или миллиардер — это всего лишь мешок из костей, мяса и пяти литров жидкости. И вся их великая власть заканчивается ровно там, где начинается физиология.

Анатомии плевать на твой статус. Бактериям абсолютно безразлично, сколько людей ты закопал в лесу. Для стафилококка твое тело — это просто питательная среда. И когда свинец разрывает ткани, разрушая целостность мышечных волокон и занося внутрь грязь, твой организм запускает стандартную, прописанную миллионы лет назад биологическую программу. И тогда самый страшный человек в городе превращается в беспомощный, дрожащий кусок плоти.

Я смотрела на Сапёра и в очередной раз убеждалась в абсолютной, циничной справедливости медицины.

Прошло около десяти часов с тех пор, как я триумфально вернулась из спа-салона. Да, я довела дело до конца. Славик, бледный и заикающийся, все-таки размял мне спину, хотя руки у него тряслись так, словно он массировал не меня, а неразорвавшуюся мину.

Но моя нирвана длилась недолго.

Стоило мне переступить порог особняка Руслана, как стало понятно: хваленая регенерация дала сбой.

Сейчас в спальне царил полумрак. На тумбочке тускло горела лампа. Сапёр лежал на кровати, сбросив с себя одеяло. Его широкая, исполосованная старыми и новыми шрамами грудь тяжело и часто вздымалась. По смуглой коже градом катился пот.

Температура 39,8.

Он был без сознания.

Жар сжег его ледяной контроль, расплавил матрицу хладнокровного убийцы. Он метался по подушке, иногда глухо, хрипло рыча сквозь стиснутые зубы. Очередная пуля, прошедшая навылет, всё же сделала свое грязное дело: началась мощная воспалительная реакция. Организм боролся.

Я сидела на стуле у его кровати, машинально потирая уставшие глаза. Капельница ритмично отсчитывала капли жаропонижающего и мощного антибиотика, отправляя их прямо в его внушительную вену.

Щелкнул замок. Дверь в спальню открылась без стука, и в комнату ввалились Шуруп и еще один боец, имени которого я не знала.

В их движениях больше не было той расслабленной почтительности, с которой они ржали над моими байками на кухне. Вожак стаи лежал в отключке, и стая мгновенно ощетинилась, потеряв ориентиры. В воздухе отчетливо запахло паникой и агрессией.

— Ну и долго он будет так валяться? — грубо, с наездом бросил Шуруп, останавливаясь у изножья кровати. Его глаза недобро блеснули в полумраке. — Он горит весь.

Я даже не повернула головы в его сторону. Опустила полотенце в таз с ледяной водой, выжала и аккуратно положила прохладную ткань на горячий лоб Сапёра. Тот инстинктивно дернулся навстречу холоду и сдавленно выдохнул.

— Ровно столько, сколько потребуется его иммунной системе, чтобы сожрать продукты распада тканей.

Второй боец шагнул вперед, сжимая кулаки.

— Если бы ты не поперлась в свой блядский салон, а сидела здесь, как положено, он бы не свалился! — прошипел он. — Ты его бросила! Из-за твоей прихоти командир сейчас откинется!

Я медленно. Очень медленно. Поднялась со стула.

Повернулась к ним лицом. Внутри меня не было ни страха, ни злости. Только глухое, профессиональное раздражение человека, которому мешают работать дилетанты.

— Послушай меня внимательно, жертва естественного отбора. Температура — это не наказание за то, что я уехала на массаж. Температура — это системный воспалительный ответ. Ваш бессмертный командир получил три огнестрельных ранения. Пуля — это не стерильный скальпель. Она тащит за собой в рану куски одежды, грязь, пот и некротические массы. Сейчас его лейкоциты устраивают там Сталинградскую битву, чтобы у него не начался сепсис. И эта температура говорит мне о том, что его организм живой и работает как надо.

Я сделала шаг к ним.

— Мое присутствие у его койки в первые часы ничего бы не изменило. Законы биологии не отменить тем, что вы будете стоять вокруг и преданно сопеть. Так что закрыли рты, развернулись и вышли вон из комнаты. Вы мешаете пациенту дышать.

Шуруп скрипнул зубами, явно собираясь сказать мне какую-то грубость, чтобы поставить на место «зарвавшуюся лепилу».

Но тут из-за их широких спин вынырнул Малыш.

Он аккуратно, но настойчиво отодвинул своих товарищей в сторону.

В его руках был поднос с чашкой крепкого черного кофе и тарелкой бутербродов. Малыш выглядел помятым, под глазами залегли тени от недосыпа, но он был единственным, кто сохранил в этом дурдоме остатки адекватности.

— Пошли вон, парни. Док дело говорит, — басом осадил он Шурупа. — Командир в надежных руках.

Шуруп развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Второй боец поплелся за ним.

Малыш тихо подошел к тумбочке, поставил поднос и виновато посмотрел на меня.

— Вы их простите, Валерия Викторовна. У нас тут… ну, ситуация напряженная. Градова-то командир вчера грохнул. А теперь его партнеры из Москвы кипиш подняли. В городе стрелка на стрелке. А без босса… мы как слепые котята. Они нервничают. Боятся, что если с ним что-то случится, нас всех перещелкают по одному.

Я взяла чашку с кофе, благодарно кивнув Толику.

— Спасибо за кофе, Малыш. Не боишься все это мне рассказывать? — я сделала глоток, чувствуя, как кофеин бьет по уставшим нейронам.

— А чего мне бояться док? Вы ж своя теперь. Тем более, побежите к ментам, вас же первую и накроют. Вы не дура.

— А вот за «не дуру» спасибо. А парням передай, чтобы не скулили. Их командир не сдохнет. Не в мою смену. Моя профессиональная гордость стоит гораздо дороже, чем их паника.

Малыш слабо, кривовато улыбнулся.

— Вы это… ешьте. Вам силы нужны. Я за дверью постою. Если что надо — кричите.

Он так же тихо вышел, прикрыв за собой створку.

Я осталась одна в полумраке комнаты.

Отставив кофе, я снова подошла к кровати. Руслан перестал метаться. Снотворное и жаропонижающее, наконец, начали действовать. Его дыхание стало ровнее, глубокие морщины на лбу разгладились.

Я сняла с его лба нагревшееся полотенце.

Сейчас, когда он не сверлил меня своим черным, пронизывающим взглядом, когда не рычал и не хватал меня за горло, он казался… обычным. Просто уставшим, израненным мужчиной.

Мой взгляд скользнул по его лицу. Тот самый шрам. Уродливый, багровый, стягивающий кожу на правой скуле. Я инстинктивно, с чисто медицинским любопытством протянула руку и кончиками пальцев коснулась неровной, бугристой ткани.

— А ты ни чего такой Руслан. — улыбаюсь — Если бы не был бандитом, у нас могло бы что ни будь и получиться. Ненадолго.

Моя шея затекла так, словно я спала на мешке с кирпичами. Спина ныла, поясница посылала в мозг отчетливые сигналы о том, что мне давно пора на пенсию, а ноги гудели.

Два дня.

Двое долгих, тягучих суток я провела скрючившись в кресле возле его постели.

Шуруп и остальные бабуины, окончательно впавшие в паранойю из-за состояния своего драгоценного босса, попросту отказались выпускать меня из спальни. Еду приносил Малыш, в туалет я ходила здесь же, в хозяйскую ванную, а спала урывками, положив голову на край матраса, когда температура Руслана наконец-то начала ползти вниз.

Я со стоном пошевелила затекшими плечами, поморщилась от хруста позвонков и с трудом разлепила тяжелые веки. Подняла голову от матраса.

На меня, не мигая, смотрели два черных омута.

Сапёр лежал на подушках, повернув ко мне голову. Его взгляд был абсолютно ясным, осмысленным и до безобразия тяжелым. Заметив, что я проснулась, он медленно, с легкой издевкой приподнял правую, не тронутую шрамом бровь.

— У тебя своей спальни нет? — голос прозвучал хрипло, но вполне бодро.

Я выпрямилась, разминая шею руками.

— Есть. Очень красивая, с панорамным окном. Но меня туда не пускают твои цепные псы. Сказали: «Шаг за порог — стреляем по ногам». Очень гостеприимные ребята.

Я привычным жестом дотянулась до электронного термометра, лежащего на тумбочке, и приложила ко лбу Сапёра. Писк. Тридцать семь и два. Почти норма. Кризис миновал, воспаление пошло на спад. Моя личная Сталинградская битва лейкоцитов завершилась нашей безоговорочной победой.

— Ну, жить будешь. Пульс ровный, жара нет. Можешь начинать планировать, кого убьешь следующим.

Вместо ответа Руслан вдруг скрипнул зубами, оперся здоровой рукой о матрас и попытался сесть.

— Э-э-э, куда? — я мгновенно вскочила, упираясь руками ему в плечи. — Лежать! Швы разойдутся!

— От меня воняет, — процедил он, сбрасывая с себя мою руку и упрямо спуская ноги с кровати. — Как от дохлой псины. Я хочу принять душ.

Я закатила глаза. Ох уж эта мужская брутальность.

— Какой душ, терминатор недоделанный?Тебе стоять нельзя! И вообще, я тебя обтирала, пока ты в бреду валялся, так что не преувеличивай масштабы трагедии.

Руслан замер, сидя на краю кровати. Медленно повернул ко мне голову.

— Что ты делала?

— Обтирала, — невозмутимо пожала плечами. — Губкой. Теплой водой с антисептиком. А ты думал, я позволю тебе преть в собственном поту, чтобы у тебя швы загноились? Я хирург, Руслан, а не сиделка в хосписе. Я протерла каждый твой кубик пресса и каждую складочку, чтобы исключить риск вторичной инфекции. Так что ты практически стерилен.

Его глаза потемнели.

Челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки.

Видимо, мысль о том, что пока он был в отключке, я по-хозяйски намывала его грозное тело, ударила по его гипертрофированному эго.

Он зло выдохнул, оперся здоровой рукой о тумбочку и, проигнорировав мои слова, попытался встать.

Выпрямился во весь свой гигантский рост. И тут же покачнулся.

Кровопотеря и два дня с температурой под сорок — это вам не шутки. Его повело в сторону.

— Да нельзя тебе вставать, боже!

Я шагнула к нему, с ходу ныряя под его здоровую, правую руку, и подставила свое плечо, перехватывая его за талию. Его вес обрушился на меня гранитной плитой. Я крякнула, но устояла.

— Если я упаду, — тяжело дыша и глядя на меня сверху вниз, пробормотал Сапёр, — вряд ли ты меня удержишь. Я тебя раздавлю.

— Тогда постарайся перебирать ногами, Рэмбо, — пропыхтела, изо всех сил удерживая равновесие. — Пошли. Помогу. Раз уж ты такой чистоплотный.

Мы медленно, как два инвалида на марафоне, поплелись в сторону просторной ванной комнаты. Каждый шаг давался ему с трудом, он тяжело дышал мне в макушку, а я чувствовала жар его тела сквозь свою тонкую футболку.

Добравшись до ванной, мы остановились посреди дорогого темного кафеля. Я убрала плечо, убедившись, что он надежно оперся здоровой рукой о стеклянную перегородку душевой кабины, отошла на шаг, уперла руки в боки и выжидательно на него уставилась.

Сапёр посмотрел на меня. Взгляд всё еще был мутным от слабости, но раздражения в нем прибавилось.

— Может, выйдешь?

— Чего это вдруг? — я картинно изогнула бровь. — Ты стесняешься, злой и ужасный? Ой, брось. Штаны помочь снять? Тебе наклоняться нельзя, швы на боку потянешь.

— Я клянусь, — он прикрыл глаза, шумно втягивая воздух через нос, — терпение у меня на исходе. Свали нахрен.

— И не подумаю.

— Валерия.

— Что «Валерия»? — я скрестила руки на груди, всем своим видом демонстрируя абсолютную непреклонность. — Вот выйдешь ты из душа, поскользнешься, потеряешь сознание и разобьешь свою умную голову о мрамор. Помрешь. Ты хоть представляешь, что твои парни со мной сделают за дверью? Толик из меня отбивную приготовит!

Руслан открыл глаза. Уголок его губ дрогнул в той самой жутковатой усмешке.

— Ты же сама просила пулю в лоб. Хотела помереть — вот и помрешь. Радоваться должна.

Я тихо, искренне рассмеялась.

— Если бы, Сапёр. Не-е-ет, вряд ли они меня убьют. Врачи, способные вытаскивать пули в полевых условиях, на дороге не валяются. Они меня запрут в каком-нибудь подвале и до конца жизни заставят работать на них за еду. Это да. А мне такой график не подходит. Я, знаешь ли, свободу люблю.

Он прищурился.

— С чего ты взяла, что со мной у тебя будет свобода?

— А нет? — я выдержала его взгляд, не моргнув.

Он промолчал. Просто стиснул зубы и отвернулся.

Я вздохнула, шагнула к душевой кабине, открыла стеклянную дверцу и включила воду, настраивая комфортную, чуть теплую температуру, чтобы не спровоцировать скачок давления.

Пока я возилась со смесителем, сзади раздался шорох одежды. Сапёр всё-таки справился со своими спортивными штанами сам.

Я обернулась. Он стоял абсолютно голый, опираясь о стену. Идеальная анатомия, испорченная лишь уродливыми шрамами и свежими, наложенными мной повязками, которые сейчас нужно было уберечь от влаги.

— Заходи, — скомандовала, указывая на душевую. — Стой. Упрись здоровой рукой в стену. Я сама тебя помою.

Он шагнул под воду, послушно упираясь ладонью в кафель. Я зашла следом за ним. Вода тут же намочила мои джинсы и серую футболку, прилипая к телу холодным компрессом.

Я взяла с полки гель для душа, выдавила немного на ладони и начала аккуратно намыливать его здоровую спину, обходя повязку на плече.

— Кто ты?

Мои руки замерли на его лопатках на долю секунды, а затем продолжили плавные движения.

— Снова здорово, — я закатила глаза, смывая пену со спины. — Я же сказала, Сапёр, ничего я тебе не скажу. Отстань от моего прошлого.

В следующее мгновение мир перевернулся.

Он развернулся с такой резкостью, словно и не был ранен. Его здоровая рука метнулась вперед, обхватила меня за шею — снова! — и одним мощным рывком впечатала спиной в мокрый кафель.

Струи воды били нам на головы. Моя футболка насквозь промокла, облепив грудь. Сапёр навис надо мной, прижимая меня к стене своим огромным, горячим, мокрым телом. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего.

— Не страшно? — прорычал он прямо мне в губы, обдавая горячим дыханием.

Я не дернулась. Просто стояла, прижатая к холодной плитке, и смотрела в его взбешенные глаза.

— Ты одна, — продолжил он, чуть усиливая хватку на моей шее, — в запертой комнате. С голым, злым мужчиной. Ты меня провоцируешь, Лера. Мало ли что у меня на уме.

Я медленно, абсолютно спокойно скользнула взглядом по его лицу, спустилась к груди, к плоскому животу… и опустила глаза еще ниже.

Посмотрела на его член. Внушительных размеров. И в данный момент — абсолютно, железобетонно твердый.

Подняла взгляд обратно на его лицо и криво усмехнулась.

— Ну, что у тебя на уме — и так видно. Анатомию не обманешь.

Сапёр глухо зарычал. В этом звуке не было ничего человеческого.

Его рука скользнула с моей шеи вниз, ухватила ворот моей мокрой футболки, и он с яростным, неконтролируемым рывком дернул ткань на себя. Раздался треск рвущегося хлопка.

Но при этом движении он резко дернул раненым плечом.

Его лицо исказила гримаса боли. Он зашипел, инстинктивно отстраняясь. Идиот.

— Ой, не напрягайся, — я закатила глаза, скидывая с себя разорванные остатки футболки. — Я сама. Швы мне еще перешивать из-за твоих гормонов не хватало.

Не сводя с него абсолютно спокойного, холодного взгляда, я расстегнула мокрые джинсы и спустила их вниз вместе с бельем. Выбралась из кроссовок, брезгливо отшвырнула мокрые тряпки в угол душевой и выпрямилась.

Я стояла перед ним абсолютно голая.

— Повернуться или так сможешь?

Он смотрел на меня. Его грудь тяжело вздымалась. Ярость в его глазах погасла, уступив место чему-то темному, тяжелому и абсолютно ошеломленному.

— Что с тобой не так? — произнес он еле слышно, почти шепотом.

И при этом он смотрел мне прямо в глаза. Не на грудь. Не на бедра. В глаза. И в этом взгляде было столько жуткой, тяжелой, сканирующей глубины, что у меня по спине побежали мурашки.

Нет, мне не было страшно.

Мне было… жутко.

Это было похоже на то чувство, когда идешь по улице и видишь на асфальте раздавленную крысу. Или растерзанного бродячими собаками кота. Ты не боишься этого куска мяса, он не причинит тебе вреда. Но само зрелище… оно отвратительно-завораживающее, пробирающее до нутра своей неправильностью, своей сломанной, вывернутой наизнанку природой.

Именно это я сейчас видела в глазах Сапёра. Абсолютную, первобытную, сломанную тьму. И именно это чувство я сейчас испытывала.

Жуть.