Глава 18

— В смысле «что со мной не так»? — искренне возмутилась, смахивая с лица налипшие мокрые волосы. — Я, значит, разделась сама, чтобы тебе, инвалиду, не нужно было напрягаться и тянуться здоровой рукой, спасла твои свежие швы от разрыва, а ты еще и недоволен? Это с тобой что не так?

Сапёр смотрел на меня так, будто я на его глазах только что сожрала младенца.

Желание в его глазах боролось с абсолютным, парализующим непониманием.

— Но ты же этого не хочешь, — глухо, с каким-то странным надломом произнес он. — Зачем делаешь?

Я хмыкнула.

Откинула мокрую прядь за спину и скрестила руки под грудью, совершенно не смущаясь своей наготы.

— А насильники разве спрашивают, хочу я или нет? Семнадцать лет прошло, Сапёр. Что-то поменялось? По-моему, механика процесса осталась прежней: у кого сила, тот и диктует условия.

Его густые черные брови сошлись на переносице, образуя жесткую складку.

— Тебя изнасиловали? — его голос упал до хриплого шепота. — В семнадцать?

Я запрокинула голову и рассмеялась. Громко. Искренне. Картинно. Этот смех в тесной, залитой водой душевой кабине прозвучал дико, отражаясь от кафеля осколками разбитого стекла.

— Хочешь всё же узнать, Сапёр? — я резко оборвала смех и впилась взглядом в его черные глаза. — Точно хочешь открыть эту дверь?

— Да, — прорычал он, и в этом звуке было столько мрачной решимости, что мне стало почти весело.

— В двенадцать.

Он вздрогнул.

Это было едва заметное движение, микроскопический спазм мышц, который обычный человек даже не уловил бы. Но я хирург. Я видела, как по его огромному, искалеченному телу прошла судорога. Его лицо, вдруг как-то странно исказилось.

А я шагнула чуть ближе, безжалостно добивая своего противника.

— И это был не один человек, Руслан, — мой голос стал вкрадчивым, почти ласковым. — И не один раз.

Мужчину напротив меня… замутило.

Я видела это абсолютно четко.

Этот огромный, страшный, безжалостный убийца, который еще вчера хладнокровно пускал людям пули в головы, вдруг побледнел так, что смуглая кожа приобрела землисто-серый оттенок. Кадык на его шее дернулся в тяжелом.

Ого. Его мозг, привыкший к жестокости, столкнулся с тем уровнем тьмы, который даже для него оказался запредельным? Сапёр… Милашка.

— Так, всё, — он резко поднял здоровую руку, выставляя ее между нами, словно щит. — Я понял. Пока не готов слушать.

— Ну уж нет! — я радостно оскалилась, чувствуя, как адреналин моей извращенной, поломанной психики бьет по венам. Я перехватила инициативу и теперь наслаждалась триумфом. — Я настроилась! Ты же сам хотел узнать, кто меня поломал! Смотри, какая обстановка располагающая. Мы голые, вода льется, интим кругом…

Я демонстративно, с издевательской медлительностью опустила взгляд на его пах.

— О… — с притворным сочувствием цокнула языком. — У тебя упал? Бедняга. Стресс негативно влияет на эректильную функцию. Помочь? У меня руки ловкие.

Руслан посмотрел на меня с таким глубоким, тотальным, искренним отвращением, что мне захотелось поаплодировать самой себе.

— Да пошла ты.

Он грубо отпихнул меня в сторону — не сильно, просто чтобы убрать с дороги — и отшатнулся к противоположной стеклянной стене кабины. Прижался спиной к холодному стеклу, опустил голову и закрыл глаза, подставляя лицо под струи воды. Его грудь ходила ходуном.

Я осталась стоять на месте. Абсолютно голая. Победительница в самой жуткой психологической дуэли на свете.

— Раз уж мы тут, я всё-таки домою тебя и постарайся больше не делать резких движений, у тебя повязка на плече намокла, придется перевязывать.

Сапёр не ответил. Он просто стоял в углу душевой, огромный, опасный и абсолютно раздавленный.

А я мылила мочалку и тихонько, себе под нос, напевала привязавшуюся мелодию из радио в такси.

Я натянула на себя чистые спортивные штаны и необъятную мужскую футболку, которую нашла в его шкафу, пока Сапёр, тяжело дыша и морщась, устраивался обратно на кровати. Жар у него спал, но слабость никуда не делась.

Я пододвинула стул поближе, открыла саквояж и достала новые стерильные бинты, мази и пластыри. Вода в душе размочила повязки, и теперь нужно было всё переделывать.

Привычно, без лишних эмоций, начала обрабатывать рану на его плече.

Руслан лежал, глядя в потолок. Его дыхание было ровным, но я чувствовала, как напряжена каждая мышца в его теле.

— Рассказывай, — вдруг нарушил он тишину.

Медленно подняла на него глаза.

И улыбнулась. Той самой пустой, мертвой улыбкой, от которой Эдику становилось не по себе.

— В двенадцать лет меня похитили, — буднично, словно зачитывала анамнез, начала я. — Прямо по дороге из музыкальной школы. Вывезли из страны, как бандероль, в багажнике фуры среди ящиков с каким-то барахлом. И продали в бордель. За границу.

Я взяла мазь и перешла к шву на его боку. Сапёр не шевелился. Он смотрел на меня так, будто я вдруг заговорила на мертвом языке.

— Нас там было много. Таких же молодых девочек. Но я была самой младшей. Сначала, знаешь, всё было даже цивильно. Ну, насколько это вообще возможно. Нас закрыли в большой комнате, кормили. Я, конечно, плакала много. К маме просилась, кричала, что мой папа их всех найдет и убьет. Но старшие девочки быстро мне объяснили: будешь слушаться — не накажут. И я слушалась.

Усмехнулась, вспоминая ту сюрреалистичную дичь.

— Нас даже чему-то учили. Типа этикету, прикинь? Как себя вести, как улыбаться, что говорить. Нам каждый день вдалбливали в голову, что это просто работа. Обычная работа, за которую мы получаем еду и крышу над головой. А потом… потом за нами пришли. Клиенты.

Мои пальцы ловко накладывали бинт на его бок.

— Мне, слава богу, — как я уже сейчас, с высоты своего опыта понимаю, — достался более-менее адекватный мужик. Я, конечно, брыкалась, вырывалась, кусалась, но он меня хотя бы не бил. Сделал свое дело, оделся и свалил. А вот другим девочкам… некоторым повезло гораздо меньше. Одну принесли в комнату порванную настолько, что она до утра умерла от кровотечения. Я тогда всю ночь смотрела, как из нее вытекает жизнь.

Сапёр шумно, со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

— А потом к нам уже так добры не были, — я пожала плечами, переходя к его ноге. — Шпыняли, почти не кормили. А через пару месяцев и вовсе куда-то перевезли. И вот там начался настоящий ад. Тебе всё в подробностях пересказывать? С физиологическими деталями?

Руслан дернулся и отрицательно покачал головой, зажмурившись.

— Не надо.

— Ну ладно. Если вкратце: два года сплошного, беспросветного насилия. Я сначала думала, что если буду сопротивляться, то кто-то сжалится. Да и отец всегда учил: нужно бороться, никогда не сдаваться. Вот я и боролась. Выцарапывала им глаза, откусывала куски кожи. За это меня ломали. А потом… потом нас просто подсадили на какую-то химическую дрянь, чтобы мы лежали как куклы и не дергались. И тут я уже не помню месяцы. Время просто превратилось в липкую, цветную кашу.

Я отрезала бинт ножницами.

— Ты… — голос Руслана сорвался. Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде плескался первобытный ужас. — Ты помнишь… до сих пор всё?

Я подняла глаза от его раненой ноги и посмотрела прямо в эти черные бездны.

— Да. Почти. По крайней мере те моменты, когда была трезвой. В пятнадцать лет меня выкупил какой-то толстый, потный мужик. Индивидуальный заказ. Пока меня перевозили на его базу, на конвой напали.

Я отложила инструменты и сложила руки на коленях.

— Настоящая бойня. Перестрелка на трассе. Машина в кювет, стекла вдребезги. К тому времени от меня уже не осталось живого места. Я вообще не понимаю, на кой черт я ему сдалась в таком состоянии. Но вот их всех перестреляли. Я сидела на заднем сиденье в крови охранников и думала: всё, спасут. Полиция приехала или какие-нибудь добрые бандиты.

Я издала короткий, лающий смешок.

— А нет. Это были конкуренты. И я попала к людям, которые были в десятки раз хуже предыдущих. Следующий год я каждый божий день молилась, чтобы меня просто убили. Просила их об этом. Умоляла. Но они не убивали. Игрушка еще не сломалась до конца.

Я замолчала.

— Как… как ты выбралась?.

— Да хрен его знает, если честно. В какой-то момент, после очередного… сеанса. К тому времени я уже не сопротивлялась, смирилась, просто смотрела в стену и ждала, когда это закончится. Они избили меня. Сильно. Проломили голову, сломали пару ребер. Видимо, решили, что я сдохла. Бросили меня в том подвале и просто уехали. Больше не вернулись.

Я стянула медицинские перчатки, бросила их в мусорный пакет и посмотрела на свои руки.

— Я очнулась. Выбралась из подвала. Шла по какой-то трассе. Машина остановилась. Там была какая-то семья, туристы или местные, я не знаю. Никто из них не говорил по-русски, но они, видимо, по моему виду всё поняли без перевода. Запихали в машину, отвезли в больницу. А там уже местная полиция, Интерпол, посольство, все дела…

Я откинулась на спинку стула, глядя на Сапёра.

— В семнадцать лет меня официально вернули в Россию. Я ехала и думала, что сейчас обниму маму, что папа всё исправит. А когда вернулась… узнала, что мою семью убили. Всех. Отца, мать, младшего брата. Зачистили подчистую в каких-то их бандитских разборках. И у меня не осталось никого. А по документам я уже числилась мертвой. Меня похоронили в закрытом гробу вместе с ними, потому что отец до последнего искал меня и, видимо, перешел кому-то дорогу.

Я криво улыбнулась, глядя в потрясенное лицо Руслана.

— Одна женщина в органах, которая вела мое дело по возвращению, пожалела меня. Сказала, что возвращать меня в систему с моей настоящей фамилией опасно — те, кто убил отца, могли добраться и до меня. Она сказала, что я могу выбрать себе любое имя и начать с чистого листа. И я выбрала. С тех пор я — Белякова Валерия Викторовна. Девочка, которая появилась из ниоткуда.

Руслан смотрел на меня.

— Кто эта женщина?

— Она уже умерла, Руслан. И все те люди в органах, которые помогали делать мне документы и подчищать базы — тоже мертвы. Все, кто знал обо мне хоть что-то, кроме тебя.

— Как?

Я пожала плечами, собирая саквояж.

— Естественной смертью.

— Естественной? Все разом?

Я защелкнула замки на сумке, встала со стула и посмотрела на Сапёра сверху вниз.

— Старые люди, что тут поделаешь. Спокойной ночи, Руслан, — тихо произнесла, направляясь к двери. — Постарайся не вертеться, чтобы не разошлись швы. Я зайду утром.

— Твое настоящее имя, Валерия?

Я остановилась.

Бах. Бах. Бах.

Воздух внезапно закончился. Легкие отказались расширяться.

О, ты проснулся, страх? — мысленно, с какой-то отстраненной истерикой спросила я саму себя.

Я стояла спиной к нему, вцепившись в ручку двери так, что побелели костяшки. Мне нужно было просто выйти. Сделать шаг, захлопнуть дверь и сбежать.

Но я была дочерью своего отца. Того самого, который учил никогда не показывать врагу спину, если тебя ранили.

Я заставила свои легкие сделать вдох. Медленно разжала пальцы. И так же медленно обернулась.

— Валиева. Екатерина Максимовна.