Глава 19

Сапёр

Валиева.

Дверь за ней закрылась тихо, но мне показалось, что прямо в спальне взорвалась шумовая граната.

Валиева Екатерина Максимовна.

Я лежал на кровати, чувствуя, как пульсирует раненое плечо и как в висках бьется тяжелая, густая кровь.

Блядь. Что-то знакомое. Где я слышал эту фамилию?

Ва-ли-ев.

Валиев Максим…

Память, натренированная хранить гигабайты информации, начала лихорадочно листать свои архивы, выуживая из темноты обрывки старых газетных заголовков, лица людей, которых давно нет в живых, и глухие разговоры на прокуренной кухне моего отца.

Я резко сел на кровати, не обращая внимания на вспышку боли в боку. Схватил с тумбочки рацию.

— Малыш. Бегом сюда.

Дверь распахнулась через десять секунд. Толик влетел в комнату с пистолетом наголо, явно ожидая увидеть здесь отряд киллеров.

— Командир? — он быстро оглядел пустую спальню и опустил ствол, тяжело дыша. — Что случилось? Где врач?

— Ушла спать. Убери пушку. И сядь.

Малыш послушно спрятал оружие в кобуру и грузно опустился на стул, на котором еще пару минут назад сидела Валерия.

Толик был со мной много лет. С самой армии. Мы познакомились, когда обоим было по восемнадцать. Вместе жрали грязь в учебке, вместе прошли первые горячие точки, вместе ушли в частную военную компанию. Если эта фамилия всплыла в моем воспаленном мозгу, значит, и он должен ее помнить.

— Валиев. Помнишь такого?

Лицо Малыша вдруг изменилось. Лоб прорезали глубокие морщины, он уставился в пространство перед собой, явно прокручивая в голове те же самые архивы.

Он усмехнулся.

— Конечно помню. Громкое московское дело. Аккурат перед тем, как твоя семья сюда переехала. Валиев Максим Сергеевич. Грязный тип. Чиновник из какого-то министерства, мразь в общем. На нем клейма негде было ставить. Пилил бюджеты, крышевал наркотрафик, людей закапывал чужими руками. Его убили как собаку. Вместе с женой и сыном.

Малыш нахмурился, потирая подбородок.

— Хотя… погоди. Там же не сразу всех положили. Вроде дочь сначала пропала? Да, точно. Девчонка пропала без вести. А потом, через пару месяцев, и его машину взорвали. С женой и пацаном мелким. По-моему, так было.

Я закрыл глаза. Картинка сложилась. Идеально, жутко и абсолютно логично.

Мой отец был судьей. Московским судьей. Аркадий Борисович. Человек старой закалки, с железными принципами и гибкой моралью, когда дело касалось правосудия. Он судил тех, кого не могла достать полиция. И Валиев в какой-то момент перешел ему дорогу.

Отец никогда не рассказывал мне подробностей своих «дел». Но я помнил тот период. Помнил, как он не спал ночами, как курил одну за одной, как в нашем доме появились вооруженные люди.

Валиев тогда наморосил такого, что отец остаться в стороне не смог. Чиновник зарвался, решил, что он бог, и начал устранять людей отца. И тогда отец нанес ответный удар.

Он не хотел его убивать. Он хотел его прижать. Вразумить. Заставить отступить.

И для этого он приказал похитить его дочь.

«В двенадцать лет меня похитили… Прямо по дороге из музыкальной школы» .

Отец думал, что Валиев сломается. Что он приползет на коленях, умоляя вернуть ребенка, и подпишет всё, что нужно.

Но Валиев оказался еще большей мразью, чем все думали. Он начал брыкаться. Поднял свои связи, устроил в Москве кровавую баню, нанял отморозков. Он пошел ва-банк.

И тогда те люди, которым отец поручил просто «подержать» девчонку в подвале, поняли, что пахнет жареным. Они испугались. И, чтобы не оставлять свидетелей, просто продали ее. Слили, как ненужный балласт, каким-то заезжим ублюдкам.

А Валиев… Валиев и его семья «случайно» разбились в машине. Потому что отец понял, что договориться не получится.

Но девчонка пропала.

Я помню, как отец узнал об этом. Он постарел лет на десять за одну ночь. Он был жестким человеком, но он никогда не воевал с детьми. Он поднял все свои связи, перевернул половину криминального мира, пытаясь ее найти. Он искал ее годами. И не нашел.

Может быть, именно на этой почве его сердце и начало сдавать.

Совесть — паршивая штука, даже если ты московский судья.

А она… она была жива.

Все эти годы она была жива. Проходила через ад, о котором нормальный человек даже читать не сможет без содрогания. Выжила. Сменила имя. Выучилась на хирурга.

И теперь эта сломанная, мертвая внутри девочка, которую мой отец когда-то бросил в мясорубку, сидела в моем доме и спасла жизнь моему брату.

Блядь. Какая ирония судьбы. Какой извращенный, больной круг.

— Командир? — голос Малыша вырвал меня из оцепенения. — Вы чего побледнели? Болит?

Я открыл глаза и посмотрел на Толика.

— Нормально. Просто вспомнил.

— Да уж, дела давно минувших дней, — Толик пожал плечами. — Земля ему стекловатой. Вы бы поспали, Сапёр. Док сказала, вам нужен покой.

— Док сказала, — эхом повторил, чувствуя, как внутри сжимается тугой, ледяной узел.

— Ага. Строгая она у нас. И смелая. Я, когда в салон ворвался, думал, она меня скальпелем порежет за то, что релакс испортил.

— Иди, Толя. Поспи. Завтра тяжелый день.

Малыш кивнул, поднялся и вышел из спальни.

Я проворочался до самого утра. Сон не шел. Каждое закрытие глаз возвращало меня в тесную, залитую водой душевую кабину, где передо мной стояла голая, искалеченная женщина с мертвыми глазами и смеялась над моим стояком.

Ее смех резал по нервам хуже любого ножа.

Когда за окном начало светать, я не выдержал. Откинул одеяло, проигнорировав глухую пульсацию в боку и ноге, и с трудом сел на край кровати.

Нужно было спуститься вниз. Проверить сводки, дать распоряжения по остаткам людей Градова. Но, кого я обманывал, я просто не мог больше оставаться в этой комнате один на один со своими мыслями.

Натянул спортивные штаны, зашипел сквозь зубы, когда ткань задела повязку на бедре, и взял рацию.

— Малыш. В спальню.

Толик появился через минуту, сонный, но собранный.

— Помоги спуститься.

Он подставил свое широкое плечо, я закинул на него здоровую руку, и мы, хромая и тяжело дыша, медленно побрели к лестнице.

Спуск занял целую вечность.

Каждый шаг отдавался болью, но я упрямо шел вперед, отказываясь выглядеть беспомощным куском мяса даже перед своим самым верным бойцом.

Мы спустились на первый этаж и направились в сторону кухни. Мне нужен был кофе.

Я замер на пороге, опираясь о косяк. Мой левый глаз предательски дернулся.

Валерия сидела на кухонном острове.

Снова.

Прямо на мраморной столешнице, болтая босыми ногами. На ней была та самая безразмерная мужская футболка, в которую она переоделась ночью, едва прикрывающая середину бедра. Она пила кофе из моей кружки и что-то увлеченно читала в телефоне.

Мой внутренний контрол-фрик, привыкший к абсолютной, армейской дисциплине, забил тревогу. Я терпеть не мог, когда люди сидели на столах. Для этого есть стулья. Стол — это рабочая поверхность. Это порядок.

Но сейчас, глядя на нее, я чувствовал не привычное раздражение, а какую-то странную, удушающую тяжесть в груди. Я знал, кто она. Я знал, через что она прошла. И эта ее вызывающая поза больше не казалась мне дерзостью — она казалась мне броней.

Я отстранился от Малыша, сделал несколько шагов к острову и оперся здоровой рукой о столешницу рядом с ее бедром.

Валерия даже не оторвала взгляд от телефона.

— Слезать не буду, — невозмутимо, с легкой долей наглости ответила она, перелистывая страницу на экране. — Мне тут нравится. Мрамор с подогревом — это гениальное изобретение человечества. А понимать тебе меня нельзя, так что придется смириться.

Я стиснул зубы. Мой взгляд невольно скользнул по ее голым, изящным лодыжкам.

— Сиди уж.

Она наконец-то подняла глаза, изогнув бровь в деланном удивлении.

— Ого. Сапёр пошел на компромисс? Температура всё-таки повредила нейронные связи в твоем мозгу.

— Толя. Сделай кофе.

Малыш кивнул и засуетился у кофемашины.

Я повернулся к Валерии. Злиться на нее я больше не мог. Это было физически невозможно. Как можно злиться на человека, которого твоя семья отправила в ад, и который теперь, несмотря ни на что, вытаскивает тебя с того света?

— Тебе… нужно что-нибудь? — спросил, чувствуя себя невероятно глупо. Я, человек, решающий судьбы корпораций, стоял и мямлил, как подросток на первом свидании. — Шуруп поедет в город. Может купить всё, что скажешь.

Валерия оторвалась от кофе, прищурилась, изучая мое лицо, и вдруг коварно, хищно улыбнулась. Она перевела взгляд на Малыша, потом снова на меня.

— В секс-шоп заедет?

Малыш поперхнулся у кофемашины. Раздался грохот падающей чашки.

Я застыл.

— Зачем?

— Как зачем? — она невинно захлопала ресницами, наклонившись ко мне так близко, что я уловил запах геля для душа от ее кожи. — Живу среди таких… мужчин. Соблазняюсь. А ты вчера жезлом своим размахивал, раздразнил меня, а разрядки не дал. Я, между прочим, всю ночь не спала потом. Мучилась. Ну не умею я работать пальцами для удовольствия, не получается. Мне инструмент нужен.

Я медленно, очень медленно выдохнул.

Но тут из коридора донесся веселый, наглый голос:

— Если нужна помощь, док, то я готов!

На кухню ввалился Лысый — один из тех бойцов, которые пытались качать права у моей кровати. Думали я не слышал, а я все сука слышал и собирался с этим разобраться, как только на ногах стоять самостоятельно смогу.

Он скалился, сально поглядывая на голые ноги Валерии.

Я не думал. Не анализировал.

Развернулся.

Здоровая рука метнулась к плечу Малыша, выхватила из его наплечной кобуры тяжелый «Глок», и не целясь, вскинул ствол.

Оглушительный грохот выстрела разорвал утреннюю тишину кухни.

Лысый взвыл, схватившись за простреленное бедро, и рухнул на пол, корчась от боли. Кровь мгновенно начала растекаться по дорогому паркету.

— Еще хоть слово, — я буквально рычал — И я тебя закопаю. Живьем.

На кухне повисла мертвая тишина, нарушаемая только стонами раненого. Малыш стоял, боясь пошевелиться.

Я медленно повернул голову к Валерии.

Бросил пистолет на стол рядом с ней.

— Шуруп купит всё, что тебе нужно. Напишешь ему список.

Затем я перевел потемневший от ярости взгляд на побледневшего Малыша и на остальных парней, которые, услышав выстрел, уже успели сбежаться в коридор и застыли в дверях гостиной.

— Слушай меня внимательно, Толя, и передай абсолютно каждому ублюдку в моей бригаде. Чтобы с этой секунды никто в этом доме даже не дышал в ее сторону. Чтобы не смотрел на нее и даже не думал о ней. Если я замечу чей-то лишний взгляд на Валерии Викторовне — я лично выковыряю этому герою глаза и заставлю их сожрать. Я ясно выражаюсь?

Парни в коридоре синхронно, как болванчики, закивали.

— Так точно, командир. Понял.

— Я смотрю, ты мне работы прибавляешь и прибавляешь, — недовольно цокнула языком Валерия. — Совсем отпускать не хочешь?

Она грациозно спрыгнула с мраморной столешницы, одернула мою огромную футболку и, вместо того чтобы испугаться, возмущенно всплеснула руками.

— И вообще, что за средневековье, Сапёр⁈ — выдала она, уверенно вышагивая босыми ногами мимо раненого. — Мне, может, нравится, когда на меня смотрят! Женщине нужно внимание! Для кого я тут, по-твоему, красивыми ножками щеголяю? Я, может, специально…

Она не договорила.

Я шагнул ей наперерез. Моя рука перехватила ее за запястье. Не так, как вчера в душевой — не с агрессией, не пытаясь сломать или подавить. Крепко, жестко, но без желания причинить боль.

Развернул ее к себе. Заставил остановиться и посмотреть мне в глаза.

— Никто в моем доме тебя не тронет, Лера, — произнес предельно серьезно, понизив голос так, чтобы это слышала только она. — И пока ты рядом со мной… тебя вообще больше никто в этом гребаном мире не тронет.

Она замерла.

В ее дерзком, привычно насмешливом взгляде на долю секунды мелькнула чистая, ничем не прикрытая растерянность. Я опустил взгляд ниже и увидел то, что она так отчаянно пыталась скрыть. Ее тонкие пальцы мелко, бесконтрольно дрожали.

Она судорожно сглотнула, отчаянно пытаясь вернуть на лицо маску циничной стервы.

— Мелодрам пересмотрел?

Я не стал отвечать на провокацию. Лишь опустил глаза на ее трясущиеся руки и коротко кивнул на них.

— Зашить сможешь? — спросил ровно, указывая подбородком на скулящего в луже крови Лысого.

Валерия резко сжала руки в кулаки, чтобы унять дрожь. Вздернула подбородок, возвращая себе привычный холодный профессионализм.

— Да, но шрам будет уродливый.

— Подходит.