Глава 20

Меня никто не посвящает в работу бандитов.

И, сказать по правде, я за это безмерно благодарна.

Меньше знаешь — крепче спишь, дольше живешь и реже общаешься со следователями.

Вот уже неделю я торчу в этом элитном бункере среди сосен. Дом гудит, как растревоженный улей. Парни Сапёра постоянно снуют туда-сюда, запираются в цокольном этаже, что-то напряженно обсуждают над тактическими картами, чистят оружие с таким нежным выражением лиц, с каким нормальные мужики гладят котят.

Они уезжают глубокой ночью, растворяясь во мраке на своих наглухо тонированных внедорожниках, а под утро возвращаются — уставшие, пропахшие морозом, табаком и адреналином.

Иногда, глядя на них за завтраком, я меланхолично помешиваю кофе и думаю: интересно, скольких человек они за эту неделю положили? Сколько пулевых отверстий проделали в чужих организмах, пока я тут смотрела сериалы по подписке?

Чисто медицинское любопытство, ничего личного.

Просто интересно оценить масштаб производственного травматизма у конкурентов.

Моя нервная система, впрочем, реагировала на эту напряженную атмосферу по-своему. Амигдала, может, и была мертва, но физиологию не обманешь. Фоновый стресс, адреналин от недавних событий и тот факт, что я вскрыла свои самые страшные шрамы перед Сапёром, дали о себе знать.

Мои руки начали дрожать.

Сначала это было легкое, почти незаметное подрагивание кончиков пальцев, к которому я давно привыкла. Но с каждым днем тремор усиливался. Теперь руки тряслись почти постоянно, предательски выдавая то напряжение, которое я так тщательно прятала за ядовитыми шутками. Вчера утром я даже не смогла с первого раза вставить ключ в замок своего саквояжа, и это взбесило меня до зубовного скрежета.

Тремор — это слабость. А слабость в этом доме показывать нельзя.

Но вечером ко мне в комнату постучал Малыш. Он вошел, переминаясь с ноги на ногу, и положил на тумбочку небольшой бумажный пакет из аптеки.

— Это вам, док. Босс велел передать.

Когда я заглянула внутрь, у меня буквально челюсть отпала. Там лежали препараты. Специфические, узконаправленные противосудорожные и бета-блокаторы последнего поколения. Швейцария и Германия. Оригиналы. В России их сейчас достать сложнее, чем обогащенный уран, — они дорогущие, санкционные, и возят их только подпольно, по спецзаказу.

Я вертела в трясущихся руках глянцевые коробочки и не могла поверить своим глазам. Меня это, конечно, не вылечит — эссенциальный тремор не лечится таблетками, это сбой в самих нейронах. Но эти колеса гарантированно заглушат симптомы и вернут мне твердость рук.

Кто-то не просто обратил внимание на мою дрожь. Кто-то заморочился, поднял связи, отвалил кучу денег и привез мне лучшую фарму в мире.

И я точно знала, кто именно.

Обстановка в доме вообще стала… ммм… странной.

Я имею в виду отношение ко мне. Точнее, отношение его ко мне.

Не ожидала, что та душещипательная история моего прошлого, вываленная прямо в душевой кабине, так сильно изменит поведение дьявола во плоти.

Хрен его знает, почему я вообще окрестила его так в самом начале. Наверное, из-за шрама, пушек и этого ледяного взгляда убийцы.

Но с того самого утра на кухне, когда он прострелил ногу Лысому и заявил, что никто в этом гребаном мире меня больше не тронет, Сапёр словно переключил какой-то тумблер в своей голове.

Он больше не давил. Не нависал. Не угрожал.

Когда наши пути пересекались в коридорах или за обеденным столом, он смотрел на меня так… внимательно. Изучающе.

В его взгляде больше не было той хищной, агрессивной тьмы, которая пугала и бесила меня одновременно. Там появилось что-то тяжелое, тягучее, заставляющее волоски на моих руках вставать дыбом.

А пару дней назад вообще случился нонсенс.

Мы сидели на кухне. Я рассказывала Шурупу очередную байку из своей практики — про мужика, который пришел в приемный покой с лампочкой Ильича во рту и пытался мычать азбукой Морзе, что он просто хотел проверить физический миф.

Сапёр сидел во главе стола, пил чай (кофе ему пока был запрещен из-за давления) и вдруг… улыбнулся.

Не усмехнулся своей фирменной, жутковатой полуулыбкой, от которой хочется перекреститься. А по-настоящему, искренне улыбнулся. Его лицо, вдруг преобразилось, стало открытым, живым, и, черт возьми, до одури красивым. В уголках его черных глаз собрались морщинки, и весь его мрачный, демонический образ дал трещину.

Представляете?

Я тогда так охренела, что буквально потеряла дар речи. У меня слова застряли в горле. Я замолчала на полуслове, уставившись на него, как на восьмое чудо света, и напрочь забыла, чем закончилась история с лампочкой. Сапёр заметил мою реакцию, его улыбка медленно погасла, но теплый, почти дразнящий блеск в глазах остался.

И вот сейчас я сидела в гостиной на огромном кожаном диване, закинув ноги на журнальный столик, и листала ленту новостей в телефоне.

Послышались шаги. Ровные, тяжелые. Сапёр уже почти не хромал — регенерация у их семейки и впрямь была как у мутантов из комиксов.

Он остановился напротив меня. Одет в темные джинсы и черную рубашку, рукава которой были закатаны до локтей, открывая татуировки и мощные предплечья. Выглядел он так, что его можно было прямо сейчас ставить на обложку журнала «GQ: Криминальная элита».

Я подняла на него глаза, лениво выгнув бровь.

— Как швы? — привычно поинтересовалась, включая режим лечащего врача. — Не тянут?

Он проигнорировал мой вопрос. Окинул взглядом мою безразмерную толстовку (его толстовку, к слову, потому что… ну, а почему и нет?).

— У тебя есть час, чтобы собраться, — спокойно, без приказных интонаций, но и не оставляя места для возражений, произнес он.

— Собраться куда? Мы переезжаем в другой бункер? Или пора зашивать кого-то нового?

Руслан чуть склонил голову набок, засунув руки в карманы джинсов.

— Нет. Малыш отвезет тебя в твою квартиру. Возьмешь нормальную одежду. Платье, туфли, что вы там обычно надеваете.

Я убрала ноги со столика и села ровно, подозрительно прищурившись.

— Зачем мне платье?

Сапёр посмотрел мне прямо в глаза, и в его черных омутах мелькнуло что-то до безумия уверенное и спокойное.

— Затем, что сегодня вечером мы едем в город. В ресторан. И ты ужинаешь со мной.

В гостиной повисла идеальная, звенящая тишина.

Я моргнула. Один раз. Второй. Мой отлаженный, циничный мозг выдал ошибку 404.

— Что?

Сапёр даже не моргнул.

— В ресторан, Лера. Ужинать. Это такое место, где люди едят еду, которую приготовил кто-то другой, сидя за красиво накрытым столом.

Я фыркнула, мгновенно приходя в себя, и откинулась на спинку дивана.

— Я знаю, что такое ресторан, Руслан. У меня ошибка системы возникла на моменте «ты ужинаешь со мной». И, кстати, гонять Малыша к моему дому не придется.

Он чуть нахмурился.

— Перед тем, как твой неандерталец вытащил меня из-под моего массажиста, я успела совершить набег на пару бутиков, — самодовольно улыбнулась. — Ваши бандитские премиальные жгли мне карман. Так что в моей гостевой спальне висит платье, которое стоит как крыло от «Боинга», и лежат красные туфли от Джимми Чу. Идеальные. Можешь не переживать, твой криминальный авторитет в грязь лицом я не ударю.

В глазах Сапёра мелькнула тень удивления, которая тут же сменилась чем-то, подозрительно похожим на предвкушение.

— Отлично. Тогда у тебя сорок пять минут.

Он развернулся и ушел, оставив меня наедине с пульсирующей в голове мыслью: «Какого черта сейчас произошло?»

Через час я сидела на заднем сиденье тонированного внедорожника. За рулем, как обычно, был Малыш, а рядом со мной, источая аромат дорогого парфюма, сидел Руслан.

На нем был идеально скроенный темный костюм, который сидел так, словно его шили прямо на нем. Белая рубашка без галстука, расстегнутая на пару верхних пуговиц.

А я… я чувствовала себя так, словно меня вытащили из привычного панциря и выставили на всеобщее обозрение.

Глубокий изумрудный шелк платья струился по фигуре, открывая спину и облегая бедра. Тонкие ремешки красных туфель обвивали щиколотки. Макияж, укладка — я выглядела потрясающе. Я знала это. Но от этого мне не становилось легче.

Когда мы приехали в ресторан — закрытое, пафосное место на верхнем этаже бизнес-центра, куда пускали только «своих», — нас сразу проводили в отдельную VIP-кабинку. Приглушенный свет, джаз на фоне, тяжелые бархатные портьеры и панорамный вид на ночной город.

Официант бесшумно налил нам вина и растворился, как призрак.

И вот мы остались вдвоем.

Я сделала глоток вина, чувствуя, как холодное стекло бокала приятно холодит ладонь.

Но внутри меня всё вибрировало.

Впервые за много-много лет мне было неловко.

Я, Белякова Валерия Викторовна, женщина, которая шутила под дулами автоматов, которая ковырялась в чужих кишках и спала в ординаторской на трех стульях, сейчас сидела и не знала, куда деть глаза.

Мой цинизм, моя броня, мой сарказм — всё это работало в экстремальных условиях. В крови, в грязи, в опасности я была королевой. Я знала правила игры.

Но здесь, в этой тишине, в этом шелке, напротив мужчины, который смотрел на меня так, будто видел насквозь… здесь мои алгоритмы давали сбой.

Сапёр ничего не говорил.

Он просто сидел, откинувшись на спинку кресла, крутил за ножку бокал с водой (алкоголь ему из-за таблеток был нельзя) и смотрел на меня.

Его взгляд был тяжелым, темным, обволакивающим. Он скользил по моим ключицам, по линии шеи, спускался к разрезу платья и возвращался к лицу. Он не раздевал меня глазами — это было бы слишком пошло и просто. Он меня изучал.

Он чего-то ждал.

— Слушай, — я не выдержала первой, поставив бокал на стол с чуть большей силой, чем требовалось. — Если ты пытаешься взглядом прожечь во мне дыру, то у тебя почти получилось. Что не так? Платье слишком зеленое? Туфли слишком красные?

Руслан чуть склонил голову набок. Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Всё так, — его низкий, бархатный голос в тишине кабинки прозвучал почти интимно. — Ты выглядишь… невероятно.

Моя амигдала, мертвая и глухая ко всему, вдруг лениво приоткрыла один глаз. По позвоночнику пробежала колючая волна.

— Спасибо, — нервно поправила салфетку на коленях. — Я старалась. Криминальные деньги нужно тратить красиво. Но ты продолжаешь на меня пялиться так, будто я экспонат в Кунсткамере. Чего ты хочешь, Сапёр?

Он поставил свой стакан. Наклонился вперед, опираясь локтями о стол. Расстояние между нами сократилось.

— Ни чего. Просто ужин Лера.

В горле внезапно пересохло.

— Просто. Ужин. А… зачем?

— Зачем люди ужинают? Странный вопрос тебе не кажется?

— Вопрос нормальный. Странно что я вообще с тобой ужинаю. Что происходит?