Глава 7. Автоклав

Гайка не шла.

Ключ я выпросил у деда Гриши в конюшне — разводной, с разбитыми до люфта губками, — и он проворачивался по граням, как ложка в киселе. Костяшку ободрал о кирпич с первого рывка. Хорошее начало для человека, взявшегося чинить единственный на четыре деревни источник чистоты...

Дальше я не спешил. Куда торопиться? Сорву грани — останусь вовсе без штуцера, а тогда и чинить будет нечего.

Закуток за операционной был шириной в две вытянутые руки: кирпичная кладка с топкой под котлом да полка с биксами над головой. Из окошка под потолком падала косая полоса света. Пузо автоклава отсвечивало матово, белое поверх серого, а сбоку сидел манометр в латунной оправе. Под ним на резьбе слоями лежала та самая зелень. Давно ли она копится? Судя по толщине, с прошлого доктора, а то и с позапрошлого...

Резьбу я смочил керосином из лампы и сел на корточки ждать. Возьмётся за пять минут? Скорее уж за десять.

— Оно, конечно, можно и молотком, — сказали за спиной. — Постучать по гайке кругом, она и отпустит.

Пётр Северьянович занял дверь целиком и держался за косяк, потому что ему так удобнее было разговаривать. Со вчерашнего от него ещё несло, зато сегодня он побрился.

— Постучим, — согласился я. — Пусть керосин сперва сядет.

— Керосин. — Он хмыкнул в усы. — Мы тридцать лет тряпку подкладывали, и ничего. Намотаешь мокрую, она набухнет и держит.

— Держит она пар в комнате, Пётр Северьянович, а в котле нет. Оттого мы и парим биксы тёплым воздухом.

— Так ведь не помирал никто от нашего воздуха.

Ответить хотелось резко, потому что помирали, а знал он это лучше меня. Только кричать на человека, который тридцать один год тянул тут один, — последнее дело, да и что толку?

— Родильная горячка бывала? — спросил я, не разгибаясь.

Он помолчал дольше, чем нужно.

— Бывала.

— Вот и я про то.

Молоток лежал тут же, на кирпичах. Я пошёл по гайке кругом короткими злыми ударами, обходя грань за гранью, пока она не дрогнула. Потом двинулась — с хрустом, будто ей ломали корку.

Манометр свернулся целиком, вместе с трубкой, а после лёг на подоконник рядом с чьей-то геранью. Штуцер вышел следом. Что там под ним?

В гнезде сидело кольцо. Точнее, то, что от него осталось: чёрная корка, твёрдая, как ноготь, по краю рассыпающаяся в труху. Я выковырял её проволочкой на ладонь. Вот во что превращается резина, если варить её десять лет в пару... А глубже, на дне, сидели волокна — пакля, которую подматывали поверх, уже отчаявшись.

— Пакля, — показал я. — Красиво живём.

— Соловьёв подматывал. — Петрович нагнулся, поглядел без интереса. — Он и лён пробовал, и сурик. Всё одно травит.

— А почему травит, он смотрел?

— Оно, конечно, смотрел. Да где ж возьмёт-то? Тут не возьмёшь, доктор, тут разве что выпросишь.

Валя вошла с пустыми биксами, увидела автоклав, разложенный по кирпичам, да так и встала в дверях, будто застала покойника.

— Виктор Ильич, а... а как же среда? У нас же грыжа записана, дед Афанасий Кузьмич, он с утра придёт, он уже всем сказал...

— В среду и будет грыжа. — Штуцер я держал против света. — Подойди-ка. Видишь ниточку, блестит? Резьба живая, её не съело. Была бы съедена — я бы сейчас чемодан складывал. А так у нас с тобой беда вот эта.

Валя поглядела на чёрную труху в моей ладони, потом на меня, а на лице у неё было написано ровно то, что она думала: восьми рублей на такое дело в природе не бывает.

— Кольцо, — сказал я. — Резинка под торец, чтоб пар не уходил по резьбе. Восемь рублей, и в них упирается вся чистота больницы.

— А если... — Валя запнулась и договорила шёпотом: — А если в аптеке? У них резиновые бывают, для клизм.

Петрович заржал, а я — нет: мысль дурная, зато своя. Много ли я слышал от неё, кроме извинений?

— Не выйдет, там пар под давлением, мягкая расползётся. Зато соображаешь в правильную сторону. Держи бумагу, помогать будешь.

Я выдрал лист из тетради и поставил на него штуцер торцом. Карандаш обвёл железку снаружи, потом изнутри, так что вышел бублик, нарисованный ребёнком. Глубину гнезда померил спичкой, придавив ногтем. Штангенциркуля-то у нас нет... А чем ещё мерить?

Пока пальцы возились с железкой, в голове раскладывалось само. Так у меня всегда было: сядешь думать нарочно — ничего, а как возьмёшься чинить кран, посреди работы вдруг понимаешь, что делать с больным, которого не придумал вчера.

Разложилось вот что. Колец нужно два, потому что второй раз я эту гайку скручу с мясом. Резину под пар брать нельзя, она уже спеклась в уголь у меня на глазах, стало быть, нужен материал потерпеливее. А какой? Тут я пас: хирург, в железе разбираюсь на грош. Зато знаю, где сидят люди, которые в этом понимают.

Я собрал всё обратно насухую, без кольца, чтобы в трубку не летела пыль. Потом пошёл мыть руки.

— Виктор Ильич! — Валя догнала меня у крана. — Там из района приехали. Женщина с портфелем, и портфель толстый. Клавдия Матвеевна её чаем поит, а она про вас спрашивала два раза.

Портфель — слово нехорошее. Чего ждать от женщины с портфелем? Хотя, если по совести, плохого мне от таких пока не перепало. Хорошего, впрочем, тоже ровно ничего...

Я домывал руки на ходу, локтем отжимая дверь.

Женщина сидела в сестринской спиной к двери, так что первым делом мне бросилась в глаза шея: полная, с испариной, а воротник крепдешинового платья врезался в неё до борозды. Клавдия Матвеевна подливала ей чаю, а на столе лежали две пачки печенья, привезённые, судя по всему, гостьей: у нас такого не водилось.

— Виктор Ильич? — Она стала подниматься, упираясь ладонями в стол, долго, в два приёма, с той короткой одышкой, что берётся от сердца. — Ох... Роза Ивановна, из района, по снабжению и учёту. Сидите, я сама.

Рука у неё была мягкая и горячая. Лет под шестьдесят, а лицо оставалось приветливым, как у женщины, которой все улыбаются, потому что она всем всё выписывает. Давно ли она так ходит?

— Я ведь к вам, — сказала она, усаживаясь. — По учреждениям езжу, до пятнадцатого собираю заявки на будущий год. Аркадий Львович предупредил, что врач тут теперь молодой. Вы уж не обижайтесь, я к вам и с проверкой заодно, у меня по два дела в одну поездку.

— Не обижаюсь. — Бумажку с обведённым кольцом я выложил на стол сразу. — Роза Ивановна, вот. Мне нужна одна вещь, и нужна она позавчера.

Клавдия Матвеевна поставила чайник и вышла молча: она редко тратила слова на то, что можно сделать дверью.

Роза Ивановна взяла листок и стала разглядывать мой бублик всерьёз, наклонив голову.

— Это что же у нас, прокладка?

— Кольцо уплотнительное под манометровый штуцер автоклава. — Слова я подбирал казённые нарочно, чтоб ей было куда их положить. — Диаметры обведены, толщина отчёркнута.

— Ах, деловой какой. — Она обрадовалась, честное слово. — Обычно ведь как пишут? «Отпустите чего-нибудь для стерилизации». А тут обвели... Поищем.

Портфель раскрылся у неё на коленях с обстоятельностью сундука, брошюра, разбухшая от закладок вдвое, легла на скатерть, после чего палец пошёл по столбцам.

— Автоклав горизонтальный, паровой... вот он, голубчик. Всё как положено: наименование, цена.

— И сколько он стоит?

— Семьсот двадцать. — Она подняла на меня глаза поверх очков. — С копейками.

— А кольцо к нему?

Палец дошёл до конца страницы, вернулся, прошёл всё заново помедленнее. Роза Ивановна поискала на обороте, полистала к закладкам, а посреди этой работы внутри у меня сделалось холодно и весело разом. Неужели там вовсе нет такой строки?

— Нету, — сказала Роза Ивановна с искренним огорчением. — Миленький, нет такой строки. Есть автоклав в сборе, есть запасные части комплектом, только комплект отпускают с новым аппаратом. Отдельно кольца не идут.

— То есть купить целый автоклав можно, а резинку к нему нельзя.

— Выходит, нельзя. — Она подумала и добавила справедливости ради: — Да и аппарат целиком вам распишут на семьдесят шестой. У нас три родильных по району, и все просят.

За окном дед Гриша заводил кобылу в оглобли, а та упиралась и мотала башкой. Мир жил себе без моего кольца, и что ему сделается?

— Роза Ивановна, а если не по номенклатуре? Просто дать заявку на текущий квартал: восемь рублей, резина, штука две.

— Так заявка же на квартал, миленький. — Сказано это было мягко, как ребёнку про зиму: зима будет, да не сегодня. — Подаётся за месяц до начала, а на этот всё разошлось ещё в июне. Напишу вам на январь и первой строкой поставлю. Хотите, три штуки? Пишешь три — иногда дают одну.

Тут бы мне и озвереть. В среду придёт дед Афанасий Кузьмич с грыжей, которую он таскал тридцать лет, а резать я его лягу инструментом, пропаренным в тёплой сырости. Январь же мне отпустят по строке первой... Только на кого тут звереть? Женщина передо мной сидела честная, доброжелательная и совершенно бессильная, она бы мне это кольцо из своей сумки достала, лежи оно там.

— Пишите на январь, — сказал я. — Три.

— Вот и умница. — Роза Ивановна достала бланк, папиросно-тонкий, в два слоя с копиркой, и стала писать карандашом, чтобы после обвести чернилами. — Наименование... «Кольцо резиновое уплотнительное»... Ох, а по какой же графе мне вас пустить? По медицинскому оборудованию не пройдёт, там номенклатура. Это же резина техническая, Виктор Ильич, она и не наша вовсе, она идёт по снабжению совсем другому.

— А по какому?

— По хозяйственному, обыкновенному. Такие вещи в колхозе горстями лежат, у них свой снабженец и свои фонды, а что валяется в мастерской, райздраву знать не положено. — Она обвела чернилами последнее слово. — Порядок дурацкий, я вам как женщина говорю, а не как учётчица. Только придумала его не я, и ломать не мне, у меня до пенсии два года.

Я записал это себе крупными буквами, как записывают адрес. Ай да Роза Ивановна... За полчаса она втолковала мне то, чего я не понял за три недели. Разве мне отказывают из жадности? У порядка нет для моей резинки графы, вот и всё, а в чужой двери разведут руками, хоть бейся головой о косяк.

— Распишитесь вот тут, что заявка принята. — Тетрадь в клеёнке легла передо мной. — И тут число.

Я расписался за три кольца, которых не будет до января... Много ли стоит такая подпись? Зато почерк вышел твёрдый.

Со стула она поднималась опять в два приёма, так что тонометр я принёс раньше, чем она успела возразить. Что услышу? Да всё было написано на ней снаружи, от крыльца до щиколоток над ремешком.

— Сто восемьдесят на сто. Голова по утрам болит? Затылком?

— Так у всех болит...

— У всех от того же и болит. Сердце ваше круглые сутки гонит кровь против ветра, оттого и устаёт, а после бывает удар. Дойдите до терапевта на этой неделе, таблетки копеечные.

— Дойду. — Она комкала тесёмку портфеля. — Вы, Виктор Ильич, не по годам разговариваете.

Шофёр помог ей влезть в кабину молоковоза, портфель поехал следом, а вместе с ним уехал от меня официальный путь целиком, до последней строчки. Ждать теперь января? Нет уж. Зато остался адрес. Деда Гришу я перехватил, пока он не распряг.

Мастерские стояли за околицей, у силосных ям. Вёз он меня туда молча, чем удивил больше всего.

— Я тут постою, кобыла станков не любит, — объявил он, натягивая вожжи. — А? Не любит, говорю. Иди, Кузьму спроси.

Двор был вытоптан до чёрного блеска, в лужах радужно расплывалось, а рядом с разутым трактором темнела смотровая яма под горбылём. Пахло соляркой и калёным железом. За распахнутыми воротами оказалось полутемно и просторно: верстак вдоль стены, ящики с болтами, а в дальнем углу токарный станок с ремённой передачей. У наждака парнишка лет семнадцати точил зубило.

— Кузьму где найти?

Парнишка мотнул головой вглубь, откуда из-за станка и вышел мужик. Первой я разглядел походку: шёл он мелко, приставляя ногу к ноге, корпус нёс перекошенным влево, а правой ладонью подпирал поясницу, как носят на сносях живот. И голову держал отдельно от плеч, будто её нельзя тряхнуть.

Годы в приёмном покое отучили меня глядеть на человека без разбора. Да и как тут не прочесть?

— Ну я Кузьма. — Он встал в трёх шагах, потому что поворачиваться ему было дорого. — А ты доктор новый? Мне бабы говорили.

— Виктор Ильич. — Я сунул бумажку обратно в карман. — Когда схватило?

Он крепко выразился в адрес мироздания вообще.

— В понедельник. Поддон снимал, он на весу пошёл, я подхватил, и как вступило... Третий день на печи, баба гусиным салом мажет да собачьим поясом обвязывает. Утром приполз, потому что уборочная, а сеялку кроме меня никто не соберёт.

— Собачий пояс — вещь, — сказал я. — А в больницу чего не пришёл?

— А чего мне там? — Он усмехнулся в бороду половиной лица. — Соловьёв мне такое же порошками лечил. Пять дён порошки, а прошло само.

— Может, и само пройдёт. А может, у тебя камень в почке пошёл, и тогда порошки твои — как об стену горох. Ложись на верстак.

Он поглядел на ключи и стружку, разложенные по доскам, отчего мне стало ясно: этот скорее умрёт стоя, чем при подручном ляжет животом на стол. Гордость? Скорее уж привычка держать лицо перед своими...

— Стружку смахни и телогрейку постели, — велел я парнишке. — А после в больницу, найди Валю: доктор велел выездную сумку и новокаин. Бегом.

Ложился Кузьма долго и с приговором, а на середине дела всё-таки крякнул. Рубаху задрал сам.

Поясница у него была бледная, домашняя, с красной полосой от пояса, а справа вдоль хребта стоял валом жгут — от лопаточного угла и вниз. Слева мягко, справа доска. Я положил ладонь плашмя, чтобы он привык к чужой руке.

— Дышать не забывай. Мочился сегодня? Цветом какая?

— Да обыкновенная, доктор, — фыркнул он. — Пиво пивом.

— Знобило? Ночью потел?

— Нет.

Ребро ладони я поставил ему на бок и стукнул сверху кулаком, несильно. Он даже не дёрнулся, с другой стороны вышло то же... Почки, стало быть, живы. А что тогда?

— Ногу подниму, а ты говори, где отдаёт.

Я поднял её прямой, придерживая под пяткой: пошла свободно, выше половины, в икру ничего не стрельнуло, пальцами он шевелил всеми, стало быть, и корешок цел. По-хорошему сюда бы снимок. Только где его взять? Рентген у нас один на район, да и тот лежит под брезентом в чужом сарае...

— Слушай сюда. Ни камня у тебя, ни ущемления. Мышцу свело судорогой, и держит она тебя, как хомут. Ты её бережёшь, оттого она и не отпускает. Змея свой хвост кусает.

— И чего? — Он говорил в верстак, потому что головы не поворачивал. — Само отойдёт?

— Я тебе её сейчас уговорю.

Валю я услышал во дворе раньше, чем увидел: она пререкалась с дедом Гришей. Прибежала запыхавшаяся, с полосой сажи на щеке, сумку принесла правильную, вот только шприц лежал в биксе из недопаренных. Чем же тут работать? Значит, кипятить. Спиртовку и лоток я велел ставить прямо на верстак, между тисками и маслёнкой.

— Виктор Ильич, а это... а как же тут? Тут же грязно.

— Грязно. Поэтому кипяти как следует, а руки мой вон под тем краном, с мылом, до локтя. Поле обработаю сам.

Пока вода в лотке доходила, я расспрашивал Кузьму про сеялку, отчего злая струна у него в спине понемногу слабла: за своей сеялкой он забывал держать оборону. Потом набрал новокаин и показал Вале флакон.

— Читай вслух, что написано. Всегда читай вслух, даже когда уверена.

— Новокаин, полпроцента... А вы куда колоть будете?

— Вдоль хребта, сбоку, в самую мышцу. Смотри и запоминай, на будущей неделе делать станешь ты.

Блокаду я поставил с двух точек вдоль остистых отростков — иглой до кости и чуть назад, потянув поршень перед каждым вводом. На первом уколе Кузьма крепко выразился в потолок, на втором смолчал.

— Лежи теперь и ничего не делай. С четверть часа.

Он полежал, поворчал, а после стал слезать с верстака боком, держась за тиски. Постоял. И разогнулся.

— Ты гляди... — Плечи он повёл осторожно, потом глубже. — Отпустило. Доктор, а чего ты мне вкатил?

— Новокаин. Мышцу обманули, она и разжалась. Дальше слушай, это укола важнее. На печь не ложись.

— Как не ложись? Спину греть надо.

— Грей на здоровье, а лежать пластом не смей, оттого она и держит. Ходи по двору каждый час, тяжёлого неделю не подымай. А стрельнёт в ногу или ступня занемеет — бросай всё и ко мне.

Бумажку с бубликом он развернул одной рукой, поднёс к свету и хмыкнул.

— Резину тебе нельзя, она в пару за месяц сопреет, ты её раз уже выкинул. Паронит нужен, от головки блока, лист у меня есть.

— А выдержит?

— Он и не такое держит. — К станку Кузьма шёл уже ровно. — Вырублю два. И медное кольцо выточу, на всякий: медь мягкая, сядет по резьбе и не потечёт.

Патрон взвыл, ремень под потолком заходил ходуном, от резца потянулась стружка, тонкая и синяя. Мерил Кузьма штангенциркулем — тем самым, о котором я утром мечтал над спичкой...

— На Гарь ездил в феврале, к лесопункту, мотор перебирал, — сообщил он между делом. — Порядки там известные... Ну, это я к слову.

Кольца легли мне в ладонь ещё тёплыми. Восемь рублей? Да ни копейки.

— Сколько с меня?

— Ты сдурел? — Он вытер руки ветошью. — Поставишь, и квиты.

— Спирта не дам, — предупредил я сразу. — Он у меня считанный, на операции идёт.

— Да я тебе разве про спирт говорил?

Поллитровку я взял в сельпо и оставил у него на верстаке, придавив ключом, чтоб не спорил. Дожил: хирург покупает водку среди рабочего дня и считает день удачным...

Кочегар растопил после обеда. Кольцо село как влитое, гайку я дотянул через ветошь, после чего над манометром мы встали втроём, как над роженицей. Дойдёт ли стрелка? Дрогнула, поползла, дошла — и осталась стоять. Под крышкой засвистело.

— Виктор Ильич, а он свистит!

— Он и должен, Валя. Клапан лишнее сбрасывает, а раз завелось лишнее, значит, там наконец-то настоящий пар.

Бикс через сорок минут жёг ладонь по-честному, а Валя вывела на нём мелом дату — старательно, как в тетради. Петрович потянулся пощупать рукой, которой держался за косяк. Я перехватил его запястье в воздухе.

— Мыть, Пётр Северьянович.

— Оно, конечно... — Он поглядел на свою ладонь с искренним недоумением, будто она была чужая. — Да я ж только сверху гляну.

Вот тут до меня и дошло, что железка была лёгкой частью. Кольцо мне выточили за полчаса, а руки этих людей? С ними возиться и возиться... Ничего. Со среды и начнём.