Глава 10

Таха́ри, Иссабо́н, планета Кира́

6:55 м. в.

День 32 от начала событий

Рину́

Я метался из комнаты в комнату огромного пустого дома, слыша его голос. Он был такой же как мой, только грубее. Немного больше похож на отцовский… Хотя, может быть, с возрастом и мой должен был измениться?

Рэвул то говорил с кем-то, то смеялся. Орал на кого-то, а потом вдруг шептал пошлые нежности… и всё это из разных комнат! Но стоило мне толкнуть дверь хоть в одну из них, как его голос тут же смолкал, словно и не было.

— Да, моя милая…

Раздалось тихое за моей спиной. Я обернулся, и увидел перед собой покорёженную, изъеденную ржой и временем металлическую дверь. За ней раздавались приглушенные томные стоны и довольный голос моего брата:

— Да-а… Только не останавливайся, вот так, ненасытная…

Что ж. По крайней мере было без слов понятно, чем он за ней занимался.

Ни на что особо не надеясь, я открыл её с ноги и впервые увидел что-то кроме пустых стен.

Точнее, стен-то я как раз и не увидел.

Комната за дверью отсутствовала, на её месте был провал с торчащей во все стороны арматурой и обломком бетонный плиты там, где раньше был пол. Впереди занимался розово-желтый рассвет, и он был единственным ярким пятном в открывшейся унылой картине.

Темные, коптящие небо заводы. Остовы ржавых металлических конструкций. Не ясно, недостроенных или просто пришедших в негодность. Звуки, теперь доносившиеся из-за этой двери, были меньше всего похожи на стоны из-за приближающегося оргазма или пошлые словечки, сказанные на ушко соблазнительной красотке.

Вой заводских труб и бездушный стрекот механизмов, мерный, чёткий стук тяжелых берц по асфальту. Крики командиров, рёв преодоления звукового барьера и какие-то мерные удары, от которых сердце меняло ритм и начинало биться совсем иначе. В такт этим грозным ударам.

А еще это мерзкое сочетание запахов: пот, кровь, оружейная смазка и мокрый асфальт. От него бросало в дрожь и на языке оседала горечь.

— Регулан…

Я осторожно выглянул за дверь и увидел почти стёртое граффити на единственной оставшейся в комнате стене. Она висела прямо над пропастью. И там, белым по-чёрному в круге были нарисованы две схематично изображенные стрелы одна над другой. А по канту знакомой эмблемы шла надпись на регуланском:

«Убур-Руи. В безмолвии космоса грохот нашей славы!»

— Убур-Руи… — прочёл я вслух, смутно припоминая, что где-то уже слышал это название.

И стоило мне его произнести, как остатки здания, в котором я был, дрогнули и отовсюду посыпалась пыль и мелкие обломки. Я схватился за дверной косяк, но пространство вокруг вздрогнуло снова и пол под моими ногами буквально осыпался, увлекая и меня вместе с железной дверью куда-то вниз. В болезненную оглушенную темноту…

— Рину⁈

— Рину, ты в порядке?

Я сонно заскрипел и попытался разлепить веки. Яркое солнце безжалостно разило своими горячими лучами прямо мне в глаза.

Я застонал и прикрыл их ладонью, но теперь начало жечь ещё и руку.

— Карадла…

— Солнышко, прости, я не специально! Это она меня толкнула!

— Эй!

Солнышко? Не специально… «она» толкнула?

Я перевалился на бок и кое-как приподнялся, с грохотом уронив что-то стеклянное, тут же покатившееся по полу.

Я был в своей спальне в родительском доме. Но, вот беда, совершенно не помнил, как сюда попал! А ещё это «солнышко». Всё ещё щурясь, хоть уже и не от яркого света, а скорее от того, что просто морда опухла после неумеренных возлияний минувшей ночью, я обернулся на голос.

— Святая Мать…

Я сидел на полу без футболки и в расстёгнутых штанах, а с моей кровати на меня с тревогой смотрели две пары одинаковых голубых девичьих глазок.

Сёстры Итер Варат из группы поддержки нашего тайбинг-клуба. Кажется… Таула и Маула. Нет, Майла. Да, точно, Майла! Стройные ножки, кукольные глазки… и длинные светлые локоны. Эх, Рину, ты совсем скатился. Блондиночки же не в твоём вкусе! Все, как одна, слишком напоминали тебе родную мать…

Я дёрнул рукой, вызывая на манитоке на запястье экран с часами.

7:02 — отобразились на устройстве безжалостные цифры — да я же безнадёжно опаздывал на работу!!!

От родительского ранчо до моей лаборатории было по пробкам добираться не меньше часа. А ещё этих близняшек надо было сплавить куда-то до того, как мама проснётся и заметит незваных гостей под своей крышей .

Я тут же вскочил и начал судорожно шарить руками по полу, собирая их и свои вещи и закидывая всё это на кровать. Блондиночки были в одном только спортивном нижнем белье, позволявшем им светить передо мной подтянутыми попками и очень волнительными декольте.

— Так, красотки, хотите поиграть?

Милашки заговорщицки переглянулись, одна из них ну очень соблазнительно прикусила свою пухлую губку. К сожалению, я не знал какая именно. Во-первых, они были очень сильно похожи, а во-вторых, я даже никогда и не пытался запомнить которую из них как зовут. Блондиночки же не в моём вкусе!

— Ну наконец-то, Рину…

— А то мы уже думали, что ты не предложишь!

Я на секунду замер и задумался, изо всех сил пытаясь вспомнить минувший вечер. Но, если честно, после того как заливал в себя ажон прямо из кубка, который наша команда выиграла во вчерашнем матче, не помнил абсолютно ничего. Судя по пустым бутылкам от того же напитка, валявшимся вокруг кровати — не удивительно.

Но я, по крайней мере, не смешивал. Наверно поэтому голова не раскалывалась, несмотря на неумеренность возлияний?

— Не предложу… что?

Близняшки одинаково фыркнули и снова заговорили наперебой.

— Когда все напились вчера, ты позвал нас к себе. — Охотно сообщила правая. — Сказал, что устроишь нам просто незабываемую ночь!

— Мы и купились… — Грустно прохныкала левая. — И всё поначалу было та-ак горячо! Ты раздел нас, уронил на кровать…

— Но потом зачем-то накрыл одеялом, лёг рядом и просто уснул!

Я озадачился еще больше и почесал в затылке. Сквозь пелену пришедших на ум невнятных образов прошлого вечера, вдруг проступил разговор очень сильно нетрезвых ребят из команды, которые обсуждали возможность напоить сестричек Итер Варат до беспамятства и попробовать с ними «регуланский прибой». Весьма грязный способ разнообразить сексуальную жизнь. Особенно если без добровольного согласия всех участников.

Я такое не одобрял, особенно на нетрезвую голову. Всегда считал, что секс, — любой, даже самый невинный петтинг, а уж тем более тот, где присутствует больше одной возбуждённой особи, — должен совершаться по исключительно трезвому и обоюдному согласию всех сторон.

Ах, вот почему блондиночки в моей кровати — я просто вчера решил сыграть с сестричками в поборника девичьей чести и общественной морали!

Нда… а почесать в затылке, оказывается, иногда очень помогает… Вот только, боюсь, парни мне не простят наглое похищение добычи прямо у них из-под носа…

Да и в задницу этих придурков!

Я широко улыбнулся девчонкам и развёл руками.

— Ну так, я сдержал своё слово! Не думаю, что эту ночь вы хоть когда-нибудь забудете. Хорошо выспались, красотки?

— Рину! Ты обещал нам совсем другое! — капризно воскликнула одна.

— А как же поиграть⁈

От второй близняшки мне прилетел не только обиженный взгляд, но ещё и подушка, от которой я легко увернулся.

— Конечно я не оставлю вас без игры, раз обещал! — Весело подначил их я, быстро натягивая вчерашнюю футболку, а потом так же быстро её снимая, потому что та провоняла вчерашним ажоном, и вся была в каких-то непонятных пятнах. — Играем, в побег из пещеры чудовища! Учтите, у чудовища будильник на подъём прозвенел семь минут назад, и она игнорирует его не больше десяти минут. У нас с вами всё меньше и меньше времени на то, чтобы остаться целыми и благополучно сбежать…

И, конечно же, сбежать нам не удалось.

Когда я спустился вниз, подталкивая впереди себя хохочущих девчонок в очень… очень коротких юбочках и топах в цветах нашей команды, чудовище стояла, закутавшись в свой розовый домашний халат и напряженно помешивала ложечкой ягодное пюре в своём стакане молока, которое каждое утро пила на завтрак. Помешивала и смотрела, как мы спускались. А потом как мы косяком шкодливых юнцов семенили к выходу из дома.

В этот самый момент входная дверь открылась и на пороге появился отец с утренним уловом ирели, которую вчера грозился поймать и закоптить под выходные.

— Ого! Рину-у… Теперь ясно в кого ты такой красавчик!

Промурлыкала одна из сестрёнок, заставив маму особенно громко звякнуть ложкой об стакан. А отца замереть с таким видом, будто это сказала мёртвая выпотрошенная ирель в его руке, а не одна из сексуальных блондинок, которые в следующее мгновение, задорно хихикая, проскочили мимо него за дверь.

Я тоже замер и обречённо прикрыл глаза.

Сейчас что-то будет…

— А я всегда думал, что тебе тёмненькие нравятся… — Услышал я озадаченный голос отца и, не сдержавшись, прыснул от смеха.

— Рину Исавур Эрив! Что это было⁈ — С яростью саблезубой шицы прорычала моя мать.

— А́фия, любовь моя, не надо злиться на него! Дело молодое!

— Молодое, Лио́р⁈ — Воскликнула мама с таким видом, словно её вот-вот скрутит от боли в животе. — Две дурные девицы в постели твоего сына! И ладно бы он занимался этим где-то в другом месте, так он притащил их в наш дом… И посмотри на его довольное лицо! Он ведь даже не думает за это извиниться!

— Прости, мам. — Тут же сказал я. — Этого больше не повторится.

Мама хотела сказать что-то еще, продолжить свою тираду о моей никчёмности и зря растрачиваемом потенциале, но теперь словно подавилась этими жестокими словами. Я изо всех сил старался не улыбаться, чтобы не злить её еще больше. Но, сказать по правде, у меня это очень плохо получалось. Так смешно она выглядела, пытаясь не впасть в истерику при отце.

— Ну вот. Слышишь? Он извинился. Давайте… давайте просто забудем об этом, и все вместе пойдём завтракать. Я вам такую вкусную алгаль вчера замариновал для сэндвичей…

— Извини, пап. Без меня… на работу опаздываю.

— Нет, не забудем! — Рявкнула А́фия Исавур Эрив, заставив нас обоих умолкнуть.

А потом она вдруг горько всхлипнула и обречённо всплеснула одной рукой, едва не выплеснув молоко из стакана, зажатого в другой, себе на халат.

— Я не могу так больше, Рину…

Её губы свело от подступающих рыданий, а в глазах встали слёзы.

Я замер не в силах ни вздохнуть, ни пошевелиться. За столько лет наших ссор и препирательств, как бы мама не кричала на меня, какие бы слова мы друг другу не говорили, она никогда, буквально ни разу не плакала! Все её слёзы были только для её идеального мальчика. Она проливала их над его портретами, рисунками и игрушками, но никогда не пустила и слезинки из-за меня.

— Я не могу смотреть на то, что ты делаешь со своей жизнью… Ты… ты же буквально гробишь себя всеми этими вечеринками, глупыми ничего не стоящими девушками, пустыми идеями за которыми гонишься, как за мифическими зверями, которые есть лишь в книжках и байках старых охотников… Хватит! Я умоляю тебя, возьмись за голову и сделай для себя и этого мира уже хоть что-нибудь настоящее! Ты же такой милый умный мальчик! Ты должен понимать, что эта жизнь, она не вечная и дается всего лишь один раз!

Слёзы хлынули из её глаз. Отец тут же бросил свой улов у двери и поспешил к своей жене, чтобы заключить её в крепкие объятия. А я просто стоял и смотрел на них, не в силах сдвинуться с места.

Она плакала. Впервые в жизни плакала из-за меня. Это было больно и приятно одновременно.

— Я давно уже не милый мальчик, мам. Мне двадцать три, я эривар и доктор наук.

Сказал я тихо, заправляя футболку в штаны, потому что в лаборатории не принято было носить навыпуск, как я люблю.

— А еще я никогда им и не являлся, твоим милым умным мальчиком, как бы не был похож на него внешне. И знаешь, что… Я уверен, что Рэвул тоже вырос бы не таким, каким остался в твоей памяти. Потому что ты просто придумала себе его образ. Этого милого светловолосого ребёнка, у которого всё-всё получается с первого раза, и который будет до последнего молчать что у него болит живот, просто чтобы ты не отменяла из-за него своих планов, ведь так красиво оделась и накрасилась на свидание с папой!

Я несмело поднял взгляд на родителей. Они смотрели на меня удивлённо. Отец с пониманием, а мама с каким-то непонятным мне страхом и тихо икала.

Ах, ну да… мы же не произносим его имени под этой крышей . Её идеальный мальчик ведь умер. Навсегда исчез из их жизни, а значит и этого мира…

Да вот только нихрена подобного! Я знал… я был абсолютно уверен, что Рэвул Исавур Эрив сейчас живее всех живых! Трахает где-то на Регулане каких-то баб, и служит в их сраной армии, отдавая честь этим кровососам и посвящая им свою жизнь, потому что считает их своей семьёй, а не нас.

Только я не мог сказать этого вслух, потому что меня совершенно точно сочли бы сумасшедшим и отправили на лечение! Ведь для всех мой брат погиб в результате пожара и последующей разгерметизации в детской группе продлённого дня, на корабле совместной научной миссии Кира-Регулан, где родители работали над технологией клонирования. Двадцать четыре года назад…

— Конечно он любил бы тебя и сейчас, мам. И я тоже тебя очень люблю. Но это совсем не значит, что мы должны строить из себя тех, кем не являемся, только ради того, чтобы ты никогда не расстраивалась. Это наши жизни, понимаешь? Да, ты родила нас, но наши жизни принадлежат только нам. И если я захочу трахать двух блондинок за раз, то ты можешь запретить мне только делать это у тебя под носом.

— Рину…

Я услышал, как она позвала меня, когда уже шагнул за порог. Но не остановился и не обернулся. Мне было больше не о чем с ней разговаривать. Я устал ей что-то доказывать, чего-то ждать, о чем-то просить… Однако, был благодарен маме за её небезразличие и слова, которые услышал сегодня.

… Хватит! Я умоляю тебя, возьмись за голову и сделай для себя и этого мира уже хоть что-нибудь настоящее! Ты же такой умный мальчик! Ты должен понимать, что эта жизнь, она не вечная и дается всего лишь один раз!…

Это прозвучало для меня откровением и очень больно отозвалось в моём сердце.

Действительно, хватит пинать тара по яйцам… Пора было действовать! Найти Рэвула, заглянуть ему в глаза и спросить: с кем он? С нами или с ними? Почему не вернулся домой, когда вырос и возмужал? Ведь мама так ждала его все эти долбанные двадцать три года моей жизни…

Примечание автора:

Рэвул старше Рину на четыре года. В «Недотрога для хищников. Единственная для двоих» Рэвулу тридцать три года, а Рину двадцать девять лет. Рэвула похитили, когда ему было три. Примерно через год после его исчезновения у Исавур Эривов родился Рину. В начале «Хищники для недотроги. Через Вселенную к тебе одной» Рину двадцать три, а Рэвулу двадцать семь лет.