ГЛАВА 7. НАДЯ

Павел и его беременная сестра вместе со своим мужем испаряются так быстро, что я не успеваю задать ни единого вопроса. Тонечка стоит в сетчатом манеже, держится крохотными пальчиками за его борт и увлеченно смотрит на экран большого подвесного телевизора. Девочка даже смеется. Над рекламой. Тоня смотрит рекламу стиральных порошков, детских подгузников, собачьего корма и роботов-пылесосов. Замечаю работающий дисковод, подключенный к телику. Выходит, либо Павел, либо Катя записали целый диск с разными рекламными роликами. Любовь малышей к просмотру рекламы давно объяснена умными людьми. У маленьких детей слабая фиксация внимания, они не способны сосредотачиваться дольше, чем на три минуты. Так что коротенькие ролики с законченным сюжетом, подкрепленные яркими картинками и незатейливыми репликами, воспринимаются ими как сказочки. – У меня мокрое платье, – присаживаюсь на корточки перед манежем. – Ты подождешь, пока я переоденусь? Тоня улыбается мне и не выказывает беспокойства. Она весьма симпатичная девочка, скорее больше похожая на папу, чем на Олимпиаду. Не знаю, в какое время крошку укладывают спать, но стрелки настенных часов и темнеющие силуэты за окном подсказывают, что пора. – Надеюсь, твоя тетя Катя не обидится, если позаимствую что-нибудь из ее вещей, – раскрываю платяной шкаф. Но никакой женской одежды в доме нет, ни на первом этаже, ни на втором. Тогда я с колотящимся сердцем достаю с полок одну из футболок Павла и его спортивные штаны. На белой футболке синий логотип хоккейного клуба «Динамо». Мой папа не одобрил бы, в нашей семье все болеют за ЦСКА. Штаны на талии фиксирую веревками, а снизу подворачиваю. Свое платье и нижнее белье вешаю на раздвижную сушку, обнаруженную на террасе коттеджа. В моей сумочке всегда лежит резинка для волос, заплетаю косу, чтобы не навредить Тоне случайно запутавшимся волосом. – Значит, вы с папой вдвоем живете, – вынимаю девочку из манежа. Тоня доверчиво прижимается головой к моему плечу. Предполагаю, это из-за футболки Павла. Мне тоже нравится чувствовать на себе его запах. В юности любовь представлялась мне идеальными картинками – ласковыми улыбками, переплетенными пальцами, уютным молчанием, заботой друг о друге. Этакая идиллия и бесконечное счастье. Повстречав на своем пути отца Тони, я осознала, что у любви гораздо больше граней и оттенков. Это чувство захлестывало, сбивало с ног, путало сознание и не имело ничего общего с идеальностью. Мы отлично проводим время вдвоем с Тоней, хотя мне и приходится сталкиваться с препятствиями, так как я вынуждена искать, где находится та или иная вещь. – Где у нас пульт? – расхаживаю с малышкой на руках по комнате, которая, вероятно, служит гостиной. Пульт прятался в детском манеже. – Что ты кушаешь перед сном, милая? – устраиваю девочку за столиком. Нахожу в холодильнике фруктовый творожок. Вполне подойдет. Кормлю ее маленькой ложечкой, Тоня ест и одновременно играется железными крышками от банок из-под варенья. Стоит мне убрать крышки, она плотно закрывает рот. – Ах, это у тебя ритуал такой…, – смеюсь я и возвращаю интересные железяки обратно. – Во что будем переодеваться? – заворачиваю Тоню в махровое полотенце после купания и представляю, что она моя дочка. Детская обустроена на первом этаже, я кладу осоловевшего ребенка в кроватку, застегиваю липучки подгузника и из нескольких пижам выбираю розовую с зайцами. Читаю сказку о рукавичке, Тоня быстро засыпает, а я сажусь на широкий подоконник, подперев кулаком подбородок. Пока занималась девочкой, у меня была возможность изучить дом Павла. Никаких торчащих проводов, отошедших плинтусов и скрипучих лестниц. Мужчина открылся мне с новой стороны – он хозяйственный. Такой не станет перекладывать утомительные хлопоты на женские плечи. У дороги запоздало зажглись уличные фонари, осветив часть соседнего коттеджа, и я заметила натянутые в саду веревки, ветерок раздувал сохнувшие платья для беременных. – Так брат с сестрой соседи, – догадалась я. – Удобно. Уютную тишину нарушил звонкий стрекот. Не сразу сообразила, что это дверной звонок. А как сообразила, побежала к калитке, кинув взгляд на спящую девочку. К счастью, Тоня относилась к той группе детей, кто не реагирует на внешние звуки во время сна. Скорее всего, у Павла имелся видеодомофон или что-то наподобие, но мне некогда было искать и разбираться, потому я выскочила на крыльцо, опасаясь, как бы поздний визитер не продолжил нажимать на кнопку звонка. От дома отъезжало такси. Кого машина с шашечками привезла, я не видела, пока не подошла к самой калитке. В горле пересохло, а в груди неприятно и больно кольнуло ревностью. Свет от фонаря падал на изящную фигурку и молочно-белые волосы. Васильковые глаза актрисы Олимпиады Шакуровой пристально разглядывали меня. – Ты точно не Катька, – первой заговорила она. Кто-то свыше щедро одарил эту женщину не только красотой, но и мелодичным, чарующим голосом. Дива… одним словом. – Катю муж в роддом повез. У нее воды отошли, – так же, как и она, рассматривала я ее, не зная, чего ждать от появления Олимпиады, и гадая, должна ли я впустить бывшую жену Павла в дом. – Твой муж? – сверкнуло в глазах гостьи любопытство и что-то еще, чего я не смогла распознать. – Катин муж. Григорий. Павел по служебным делам уехал. А я не замужем, – брякнула с непонятным мне самой вызовом. – Но ты и Паша… Вы вместе? – продолжала допытываться Олимпиада, причем мы уже шли с ней по дорожке к дому, так как я, словно под гипнозом, открыла калитку и впустила ее. Актриса катила за собой розовый чемодан на колесиках. – Я просто за Тоней присматриваю, – не имело смысла врать, она же все равно все узнает. – Да? – остановилась дива на крыльце и вновь уставилась на меня. – Но ты в его одежде. – Платье намокло, пришлось взять, что нашла в шкафу, – не понимала я, говорим ли мы как соперницы или ведем обычную светскую беседу. – Все равно. Ты не нянька. Значит, между вами нечто большее, раз Пашка оставил тебя в своем доме. – Как вы определили, что я не нянька? – по-настоящему заинтересовалась ее умозаключениями. – Вот что… у меня сейчас нервный тик начнется, если ты еще хоть раз обратишься ко мне, как к древней матроне из бухгалтерии. В моем театре, знаешь, работает одна такая, никак на пенсию не свалит, велит себя кликать исключительно по имени отчеству. А знаешь, как ее зовут? Шахмаран Карбиджуевна. Язык сломаешь. – Хорошо, – невольно с моих губ сорвался смешок. – Как ты определила, что я не нянька? – Ты красивая очень, – неожиданно сказала мне самая красивая из женщин, каких я когда-либо видела. – А Павел не любит красивых и глупых. Он бы возрастную няню нанял, страшную и с дипломами из трех педагогических вузов. – Я не глупая, – обиделась на актрису. – Седов всех красивых баб априори глупыми считает, – улыбалась каким-то своим мыслям Шакурова. – Но раз ты здесь, тебя это волновать не должно. Тебя, кстати, как зовут? – Надежда, – представилась я и все-таки не выдержала. – А ты зачем приехала? – меня очень беспокоил чемодан в ее руке. – У меня важное дело к Седову. Скажу, когда он вернется. – Хочешь Тоню забрать? – заранее переживала я за Павла. Он души в девочке не чает, не представляю его реакции, если дочку у него отберут. Или он тогда вслед за актрисой уедет? Опять сойдется с ней? – сводило с ума и царапало грудь собственническое чувство, а из-за ревности у меня пульс участился. – Вообще-то не хочу, – постоянно говорила Олимпиада не то, что я предполагала услышать. – Но мне кое-что надо от Павла, – добавила она, не обозначив подробностей. – Пошли в дом? – как будто не я, а она приглашала меня. Хотя, если так подумать, у нее гораздо больше прав находиться и распоряжаться тут, чем у меня. Может и так, но вещи Павла надеты на мне, а не на ней, – утешила я саму себя. – Тоня спит, – предупредила, наблюдая за тем, как актриса выуживает из чемодана розовые домашние тапки. – Я не собираюсь шуметь, – выпрямилась Олимпиада и вполне дружелюбно улыбнулась. – Посмотрим кино? – Кино? – переспросила ошарашенно. – Ты хочешь посмотреть не на дочку, а кино? – Понимаю, Надя, твое недоумение. Но я, знаешь, бессердечная. Мне такой диагноз мой психолог поставил. Отсутствие чувств материнства и привязанности, любовь исключительно к себе. – Я смотрела в записи спектакль с твоим участием, – призналась в подсматривании. – По-моему, ты играла очень чувственно. – Потому что я талантливая, – открыла Олимпиада молнию дамской сумочки, покопалась и извлекла из ее недр диск. – Фильм с моим участием. В прокат еще не вышел. Так что, считай, тебе доведется побывать на премьере. Я проверила Тоню и вернулась в гостиную, села рядом с Олимпиадой на диван. Она была эгоистичной, самовлюбленной, странной, но не скучной и по-своему трогательной. Фильм, где она играла, был так себе, и, если на сцене Шакурова блистала, то в кино выглядела деревянной. Я не стала делиться своими впечатлениями, потому что сама Олимпиада была от своей игры в восторге. Так мы и заснули с ней на одном диване под убаюкивающую музыку в финальных титрах.