Глава 22. Алена
Яркий свет, бьющий из операционных ламп, освещал безмятежное лицо ребенка.
Никита крепко спал.
Какие сны ему виделись?
Никакие…
Вероятность сновидений во время анестезии практически исключена. Я знала, однако, мысли об этом хаотично толкались в голове в то время, как мои глаза неотрывно следили за руками Ивана Романовича.
Так странно… мысли об одном, а голова, глаза и руки контролировали хирургический процесс. На автомате. Наверное, это профессиональное?
Интересно, а Зайцев тоже так умел? О чем он сейчас думал, когда выверенными, аккуратными движениями отделял радужку?
Его большая фигура, склоненная над ребенком, ни о чем не сообщала. Он был сосредоточен.
До этого момента я не видела его в деле, и сейчас не время любоваться, но, несмотря на эту неуместность, я любовалась: этими руками и этим мужчиной, который оказался рядом. Так неожиданно, внезапно, но так нужно.
Так вовремя!
Его с нажимом брошенное «все под моим контролем» до сих пор звенело у меня в ушах, растекаясь теплыми волнами успокаивающей уверенности по телу.
Справилась бы я без Ивана Романовича? Я не знала… Не знала!
Ведь то и дело прислушивалась к звукам сердцебиения, отраженном на экране монитора.
Ровный пульс. Ритмичные удары.
Все в порядке…
— Алена, промываем камеру… — четко произнес Зайцев.
Мои руки механически начали действовать, промывая камеру от сгустков крови и фибрина, пока Иван Романович расправлял радужку.
Алена…
Алена…
Алена.
Он назвал меня по имени…
Где-то слева в груди отозвалось. На то, кто это сказал и как сказал.
Алена…
— Заправляем… — продолжил Зайцев, я кивнула.
Каждое движение, каждую свою манипуляцию он комментировал. Привык ли он так работать или…или старался для меня, но я была ему благодарна. Уверенный, четкий голос. Знающий, понимающий и твердый. Как компас, помогающий найти правильный путь. Мой фарватер. Зайцев вселял в меня твердость. Ясную осознанность, что все проходит в штатном режиме.
Спасибо, Иван Романович.
Пульс мальчика монотонно и ровно рисовал зигзаги на экране.
Спасибо, Никита.
— Шьем…
Я снова кивнула.
— Ален, может, сразу пластику сделаем? — внезапный вопрос Зайцева заставил поднять на него взгляд.
Я смотрела на уверенного в себе мужчину и боялась поверить… Боялась поверить, но, кажется, Иван Романович советовался. Советовался со мной! И от понимания этого фантастического факта по коже приятными капельками расплескались мурашки.
Пластика радужки — иная манипуляция, обычно офтальмологи проводят ее во вторую очередь после ушивания раны. Но сейчас, когда от Зайцева исходили такие уверенные и вдохновляющие фибры, я ощущала прилив сил и непоколебимую веру в успешный исход операции.
Под медицинской маской я улыбнулась и кивнула. Пусть Иван Романович и не увидел моей улыбки, но, не сомневалась, он понял, потому что, кивнув, преступил к делу, продолжая короткими, емкими словами комментировать каждое действие.
Я почувствовала, что меня по-настоящему отпускало.
Операция подходила к своему завершению, все было хорошо, если не сказать идеально. И шансы Никиты полностью сохранить зрение стремились к своему максимуму.
Купаясь в нарастающем облегчении, я завороженно наблюдала за мужскими руками, филигранно совершавшими отточенные, на грани искусства движения.
Кажется, я никогда не видела, чтобы так «шили»!
Иван Романович, да вы просто Бог!
С замиранием сердца я наблюдала за тем, как его волшебные пальцы управляли инструментом, зашивая роговицу.
Мои щеки загорелись, грудь неуместно потяжелела, отдавая тягучим беспокойством вниз живота. Если возможно получить профессиональный оргазм, то, казалось, сейчас я была к этому близка как никогда.
Я жадно цеплялась за каждое его выверенное, но в то же время автоматическое движение, стараясь запомнить, сохранить и уложить в чертогах своей памяти, потому что Иван Романович… он…он был словно ненастоящий! Он волшебник…и из другой планеты! На моей планете я такого не видела!
У меня пересохло во рту, а Зайцев выглядел как безмятежный ручей! Боже, я сходила с ума от того, как мужчина, от которого я собиралась родить, дошивал роговицу!
Рациональная часть меня занудно нашептывала, что, возможно, дело не столько в гениальности Зайцева, сколько в испытываемом мной облегчении от того, что операцию я делала не одна и все проходило успешно. Но восхищенная женщина и врач во мне шикали на эту скучную заклепочницу и продолжали завороженно следить за мужчиной.
Тревожный писк одного из приборов, следящих за стабильностью пациента, ворвался в сосредоточенную тишину операционной.
Я резко вскинула взгляд на источник звука.
Холодный пот прошиб меня насквозь. В ушах зашумело, усиливая в моей голове противный писк до состояния сирены.
Воспоминания накатили смертоносной лавиной, заставляя покачнуться под их напором.
— Че у нас тут?.. — Анестезиолог подлетел к экрану монитора жизнеобеспечения. Операционную кромсало жуткое пронзительное пищание.
— Черт, давление растет, учащение пульса… — беспокойно затараторил Горский, прикладывая палец к быстро пульсирующей вене на шее Никиты.
Мой самый страшный кошмар…Я застыла над ребенком не дыша.
— Что там? — руки Зайцева тоже замерли в воздухе.
Мы вместе уставились на экран монитора, на котором зигзаги пульса становились с каждой секундой острее и острее, а сигнал давления в крови «орал» желтым.
— Давление скачет, блять… — взволнованно сообщил Горский.
Меня затошнило… Тугая, сдавливающая удавка с очередным писком аппарата сжимала горло. Не хватало воздуха…
— Отошли все! Разряд! Еще!
— Отсутствие пульса на магистральных сосудах…
— Разряд! Давай же, малой…
— Нет реакции на свет…
— Отсутствие пульса…
Нет, нет, нет….
— Работаем! Прямой массаж…
— Три минуты двадцать секунд… Все…
НЕТ, НЕТ, НЕТ…