Глава 23. Иван Романович

— Всё, стабилизировался. Продолжайте, — Горский шумно выдохнул, не скрывая облегчения.

Выдохнули все.

Взрывающий мозг писк оборвался, уступая место привычным монотонным сигналам датчиков.

Не сказать, что за мою многолетнюю практику случалось дофига «внештатных», но я повидал всякое. Привыкнуть к подобному невозможно. Это как стоять на краю обрыва. Умение балансировать на этом краю делают тебя практически всемогущим. Практически хладнокровным, чтобы оставаться в ладе с рассудком. Я всегда старался относиться к каждому пациенту как к партнеру. Партнеру, с которым у нас предстоит сложная, общая работа. Без чувств, эмоций, симпатий и привилегий. Но когда твой пациент — еще не повидавший жизни человек, ребенок, сложно быть хладнокровным. Даже такому закостенелому цинику как я.

— Кать, — не поворачивая головы, позвал медсестру, которая без слов меня поняла и обтерла мне взмокший лоб тампоном.

Можно дошивать. Напряжение так и дрожало внутри, но руки не подводили.

Несмотря на штормящую вегетатику парня и мини-представление, которое он нам попытался устроить, я ощущал привычную эйфорию от успешно выполненной работы напополам с разбивающей тотальной усталостью.

После «соли» адреналина наступал откат.

— Алена…Алексеевна, гиалон, — отрывисто потребовал, не переводя внимание на свою ассистентку и мечтая быстрее зафиналить и операцию, и этот бесконечный день.

— Алена?! — позвал громче, не дождавшись никакой реакции на мои слова.

Поднял раздраженный взгляд на Волкову. Она смотрела сквозь меня стеклянными, полными ужаса глазами. Смотрела сквозь… всего. Будто вообще находилась далеко отсюда.

— Извините… — с заминкой прохрипела она едва слышно, делая шаг назад от операционного стола и вертя головой, — извините! — Истеричней и громче.

Непредсказуемым вихрем выскочила из операционной, срывая маску с лица.

Твою мать! Это что еще за цирк?!

— Алена Алексеевна, что слу… — вопрос Катерины завис в воздухе одновременно с вибрацией грохнувшей железной двери, которая закрылась вслед за моей ассистенткой.

— Катя, гиалон! — рявкнул на опешившую медсестру, переглядывающуюся с прифигевшим Горским.

Я и сам ни хрена не врубался — это что сейчас было?

— Может, плохо стало? — предположил Артем и кивнул на дверь, за которой скрылась гребаная Золушка, которую сразу после завершения операции я собирался достать из-под земли и…придушить.

В операционной висела напряженная тишина, пока мы заканчивали. Усилием воли я абстрагировался от чокнутой Феечки. Меня утешало понимание, что я найду ее в любом случае.

Найду и, твою мать, уволю!

Призрак Волковой разросся до размеров половозрелого слона и давил на всех присутствующих несмотря на то, что никто не порывался обсудить случившееся. Это хорошо… Даже прекрасно, ведь я был не в том настроении, чтобы трепаться об этом.

— Всё. — Выдохнув, я отошел от операционного стола, срывая с рук перчатки и бросая те в контейнер.

— Иван Романович, я прямо дышать забывала! Вы так… так все это…чудесно сделали… — защебетала Катерина.

— Спасибо… — рассеянно откликнулся я, думая лишь о том, где могут прятаться чокнутые Феи.

Дальнейшая работа оставалась за анестезиологом и медсестрами, которые уже выводили парня из наркоза. За моей спиной голос Никиты, отозвавшегося на шутки Горского, стал ложкой меда в бочке с зельем, оставленным сбежавшей Волковой.

На ходу сбросил халат и чертову шапку. Отправил к перчаткам.

Быстро передвигаясь по этажу с операционными, я заглядывал в пустые боксы, выискивая пропажу.

В груди клокотало. Найду и сверну тонкую шею! Или лучше отшлепаю…

Да, определенно…Ремнем!

Но Волковой нигде не наблюдалось. Моё жгучее желание устроить ей мозговправительную порку разгоралось сильнее.

Не найдя беглянку в боксах, спустился в отделение, где висела густая тишина, нарушаемая глухим гудением рециркуляторов.

Тусклое потолочное освещение било по глазам, когда размашисто шел по коридору, попеременно заглядывая в ординаторскую, конференц-зал, процедурную. Открывал по очереди двери, пока, толкнув вперед очередную, не понял… она была там. В кромешной тьме смотрового кабинета.

Я ее не видел, но… осязал.

Моя рука потянулась к выключателю, но замерла, когда тонкий голос Алены Алексеевны, судорожно всхлипнув, попросил:

— Не включайте…не надо… — едва слышно, но с таким надрывом пискнула Волкова, что все моё желание её выпороть от души будто с размаху врезалось в бетонную стену.

Этот ломкий голос во тьме кабинета принадлежал не коллеге, не врачу, а слабой, чем-то глубоко опечаленной женщине.

И вот как её такую ругать?!

Сбитый с толку, я прикрыл за собой дверь. Смотровая погрузилась в глубокую темноту, от которой отскакивали ее тяжелое дыхание и всхлипы, эхом ударяясь о стены.

Мне требовалось время, чтобы привыкнуть к мраку и что-либо разглядеть, но я шагнул вперед, двигаясь на звуки, которые с очередным шагом окончательно гасили мой настрой расчленять.

Волкова сидела на кушетке. Чем ближе я подходил, тем ощутимее становились исходящее от нее тепло, горечь, напряжение и легкий цветочный аромат парфюма. Необычный, пробивающий грудь коктейль.

Я сел рядом. На расстоянии ее тяжелого частого дыхания.

Я не хотел разочаровываться. Не хотел разочаровываться в профессионализме Волковой, но мне было сложно смириться с ее выходкой.

Безалаберность? Каприз? Какие-то объективные причины?

Я не знал, но собирался выяснить:

— Что прои…

— Вам когда-нибудь было страшно? — надрывный голос Алены прервал меня на полуслове.

Мое зрение начинало адаптироваться к темноте, проявляя очертание ее ссутуленной фигуры. Она сидела на кушетке, подтянув колени к груди и обняв их руками.

Неожиданный вопрос…и в то же время ожидаемый.

Было ли мне страшно? Как врачу? Как простому смертному?

— Было… — ответил первое, что захотелось. Считалось, что именно первое приходящее на ум — самое правильное.

— Мне сейчас страшно… — следом отозвался подрагивающий голос.

Подбородок Алены дрожал. Я видел это отчетливо. Волкова мерно покачивалась из стороны в сторону. Словно тонкий стебелек на взбешенном ветру.

— Мне страшно…и холодно. Знаете, внутри…всё заледенело, — она приподняла подбородок и посмотрела на меня.

У неё и правда мелко стучали зубы, как при сильном ознобе. В глазах мерцала россыпь слёз. Взъерошенная, лохматая, уязвимая. Размазанная тушь и искусанные губы, сбивчиво прошептавшие:

— Иван Романович, вы же всё можете… — она резко подалась ко мне ближе, сокращая расстояние между нашими лицами до непозволительного минимума.

Её обжигающее влажное дыхание коснулось моей кожи.

Я замер, а сердце, напротив, рвано пустилось вскачь, его пульс задолбил в ушах.

— …у вас действительно всё под контролем. Знаете, я бы все отдала за ваше спокойствие там, в операционной. За ваш… внутренний контроль. В вас его так много, что я чувствую его, эту силу, даже просто находясь рядом, — Феечка бормотала словно в бреду, частя словами.

Её ледяная ладошка легла мне на бедро и крепко его сжала сквозь ткань штанов. Широко распахнутые глаза, раздваиваясь от того, как близко они были, лихорадочно сияли в темноте.

— Алена… — растерянно прохрипел я, не решаясь ни оттолкнуть её, ни пожалеть.

Она была так глубоко погружена в свои переживания, что совсем не замечала, как нарушала мои личные границы. Не обращала внимания, что её пальцы вцепились в мою ногу очень близко к паху, и что я живой здоровый мужик, а не плюшевый медведь, которого можно потискать в минуту печали.

— …мне бы хоть крупицу вашей силы, — всхлипнула Волкова, продолжая бессвязно бормотать, — я старалась. Очень хотела не подвести ни вас, ни себя, ни Никиту… — она тяжело и длинно выдохнула, — но этот страшный писк датчиков…Страшный. Очень страшный. Простите… — вскинула руки и обвила ими мою шею до удушья. Уткнулась носом мне в ключицу, и ее слабое тело мелко затряслось.

Алена тонко плакала, будто слезами рассказывала то, что не могла донести словами. Запах ее слез резанул воздух, который вмиг стал густым и соленым, создавая давящую тревожность у меня внутри. Наверное, в этом заключалась уникальность женских слез…

— Алёна… — я обнял её в ответ, медленно гладя по дрожащей спине. Такой хрупкой и такой женственной, — хватит… успокойтесь, — забормотал, прикрывая глаза и жадно вдыхая теплый цветочный аромат, шедший от её мягких волос.

Алена тихо всхлипывала, крепко вцепившись в меня, а я сильнее ощущал тепло её прижавшегося ко мне вздрагивающего тела и влажное горячее дыхание на коже шеи.

— Мне нужно вас поцеловать… Необходимо, — она внезапно вскинула на меня помутневший, требовательный взгляд, на который, в первую очередь, среагировала моя кровь, закипая и медленно стекая к паху. Во вторую — мысли, навязчивым зудом шуршащие отнюдь не про работу и не про прошедшую операцию.

Накалившийся между нами воздух застрял где-то в трахеи, когда неожиданно Волкова перекинула через меня ногу, усевшись ко мне на колени, провела ноготками по затылку, чувственно ероша ежик волос, и прижалась мягкими губами к моим.

Просто прижалась, но они были такими горячими, со сладковатым цветочным ароматом, перемеженным с солью.

Я чувствовал себя разгорающимся костром, у которого она жадно искала тепла, но пытался держать себя в руках.

Доверчиво прилипнув к моей груди и глядя в глаза, непредсказуемая Фея провокационно вдохнула, а затем выдохнула мне в рот. Я острее ощутил её манящий вкус и всё. Крышу окончательно сорвало.