Глава 18

Павел

На приборной панели — час ночи. Это не самое позднее время, когда я возвращаюсь домой с работы, тем не менее я смертельно устал, и пальцы левой руки, сжимая руль, едва слушаются. Как и пальцы правой руки, в которых покручиваю телефон. В нем примерно миллион пропущенных звонков и столько же сообщений без ответа. Все они от одного абонента, и я уверен, что даже в такой поздний час этот абонент возьмет трубку. Но фокус в том, что я еще не решил, хочу ли перезванивать.

Фары встречных машин ослепляют. Промаргиваюсь и не отказываю себе в удовольствии смачно зевнуть.

Московские дороги не спят. Никогда. Движение в пятницу ночью как бесперебойный конвейер, но путь от автосалона, в котором работаю несколько лет, до хаты могу проехать закрытыми глазами, и это немного облегчает мое состояние, ведь я могу не думать о том, что, если пропущу нужный съезд, буду кружиться еще как минимум двадцать минут.

Телефон в ладони снова вибрирует и, инстинктивно бросив на него взгляд, успеваю уловить послание:

Соня: я тебя ненавижу

Блядь, да что ж такое-то?!

Стиснув зубы, подключаю гарнитуру и жму на дозвон. Трубка на том конце провода оживает в ту же секунду.

— Я ненавижу тебя! Ненавижу, понял? — истерично вопит Соня на весь салон тачки, отчего ладонь с рулем дергается, и я левыми колесами вылетаю на встречку. Это пиздец как отрезвляет, ведь Рязанцева не просто истерит, она ревет белугой.

— Соня…

— Пошел ты к черту, Волков! — Перебивает меня она. — Можешь трахать кого угодно, мне плевать! Ясно тебе? Какой же ты подонок! Только потом не удивляйся, если у меня тоже кто-нибудь появится.

Мой мозг взрывается и превращается в кашу. Рязанцева не говорит. Она орет, захлебываясь слезами и продолжая:

— И сколько их уже у тебя побывало?

— Блядь, да о ком ты?! — Взрываюсь я.

— О твоих шлюхах, — выкрикивает в ответ Соня. — Ты поэтому ко мне не приехал, да? Поэтому? Потому что у тебя на вечер, оказывается, уже были планы? На школьниц потянуло?

— Соня! Я ни черта не понимаю. Успокойся, мать твою, — луплю по рулю.

— Не ори на меня! Не смей повышать на меня голос! Ты сделал мне больно! Я ненавижу тебя! Как ты мог? — Рязанцева затягивается в истерике, судорожно всхлипывая.

— Если я сейчас куда-нибудь вмажусь, это будет по твоей вине, — рычу сквозь зубы. — Успокойся и объясни нормально, в чем ты меня обвиняешь! — теперь я вынужденно ору. Хочу переорать Рязанцеву. Хочу, чтобы она, твою мать, услышала меня, а не только себя любимую! — У меня раскалывается башка, я устал как собака, и если у тебя не хватает гребаного ума этого понять, то прямо сейчас я положу трубку, и мы поговорим тогда, когда ты перестанешь истерить.

В салоне повисает долгожданная тишина. Она буквально звенит и давит на уши после оглушающего визга.

— Соня… — зову ее вкрадчиво и выкручиваю руль вправо, съезжая на дублер.

— Ты… — заикаясь тихо говорит она, — едешь с работы?

Шумно выдыхаю. Неужели мы двигаемся в правильном направлении?

— Да, Сонь, я еду с работы. Я шесть часов проторчал под капотом тачки твоего брата. Как ты думаешь, что бы это могло значить?

— Ты устал… — говорит рвано, но из голоса уже стираются истеричные ноты.

— Да, я устал.

— Я…приходила к тебе. Домой.

Что, блядь?

— Сегодня? Когда? — выпрямляюсь в кресле, быстро взглянув в боковое зеркало.

— Сегодня. Три часа назад, — сообщает. — Паш, у тебя дома девушка.

Толкаюсь затылком о подголовник.

— Соня-я-я… ну почему не сообщила? Почему не сказала, что собираешься прийти? — практически стону я.

— Потому что я хотела сделать тебе сюрприз! — отзывается с претензией. — А сюрприз мне устроил ты! — укоризненно бросает. — Волков, кто она?

— Сонь, черт, — быстро провожу ладонью по лицу. — Это моя родственница…

— Родственница? Волков, ты же сирота… — Рязанцева резко замолкает, сообразив, что ляпнула, — извини. Я имела в виду, что у тебя одна сестра и та старшая. А той пигалице на вид не больше семнадцати.

Стиснув руль и губы, сглатываю «сироту». Мы не раз срались из-за этого. И как бы Рязанцева ни старалась меня убедить в том, что на самом деле она так не считает, ее родители крайне доходчиво мне объяснили, что я не достоин их дочери. Автомеханик-сирота с голой задницей. Что я могу предложить их семье, где глава семейства — главный подрядчик по строительству дорог всей Московской области. А у меня, как в старой поговорке: как у латыша — только хуй и душа. Ну и в довесок родительская хата, и та наполовину сестренке принадлежит.

— Ей восемнадцать, — уточняю. — Она со стороны новосибирских родственников.

— А что она делает в твоей квартире? И почему ты не потрудился мне о ней рассказать? — вопросы-претензии сыпятся из Рязанцевой зыбучим песком.

— Сонь, смею тебе напомнить, месяц назад мы расстались. Ты серьезно считаешь, что я тебе что-то должен?

— Это ничего не меняет! — вскрикивает София. — Ты прекрасно знаешь, что я ни с кем, кроме тебя, не сплю!

Я знаю, да. И у меня за чертовых два с половиной года никого кроме нее не было. Больше двух гребаных лет! Два с половиной мозгодробительных года, половину которых мы срались, а вторую половину безбожно трахались. Последние четыре месяца трахались как воры. Прячась и скрываясь от родителей Рязанцевой. Чтобы, не дай боже, они не узнали, кто пялит по углам их дочь.

Месяц назад мне надоело быть мальчиком по вызову. Да и Соня сама прекрасно понимает, что у наших отношений нет будущего. Ее будущее уже расписано по минутам, мое же на данный момент не сильно отличается от блужданий ежика в тумане. И лично меня это совершенно не беспокоит. Потому что я знаю, что в любом случае вырулю на достойную высоту. И пусть это будет не прямо сегодня, и, возможно, не завтра. Но такие, как Соня, не ждут твоего постепенного роста, стиснув зубы и ужимаясь. Им надо здесь и сейчас. Или пошел на хер.

Так что я облегчил ей задачу и послал Рязанцеву сам, пока она тянула меня за яйца как кота за хвост.

Мы расстались. Это было правильным решением. Не скажу, что простым, но рано или поздно это все равно бы произошло. Тем не менее нас обоих накрывают фантомные боли. Все-таки у наших отношений есть срок. И довольно приличный. И эти два с половиной года не выбросишь на свалку, как ни старайся. Они уже часть меня и ее. Часть нашей жизни. Как и чувства. Несмотря на то, что уже не такие яркие и головокружительные, но от них штормит не меньше.

С Соней мы познакомились на гонках. Я отчетливо помню тот день. Не знаю, счастливый он был или нет, но девушка с распущенными светлыми волосами меня покорила. Сразила наповал прямо там, среди рева моторов и вони жженых покрышек, своей утонченностью, изысканностью, манерами. Да я даже в сторону такой царевны боялся дышать, не то, что подойти и познакомиться. Я просто стоял неподалеку и любовался. Мне только девятнадцать исполнилось, у меня еще ребячество волосы на башке трепало, а она выглядела так, будто уже завоевала весь мир.

Я бы и не рыпался, если бы не ее брат. Помню, как тогда нехило прифигел, когда оказалось, что Лука, парень, на которого я фактически работал, — родной брат-близнец этой царицы. Они ни грамма не похожи между собой: ни внешне, ни по характеру, однако это не делает их чужими. Наоборот, Лука и София достаточно близки, хотя периодически и срутся как кошка с собакой. Но, глядя на них, сразу понимаешь, что стебать они позволяют только друг другу, а любого чужого, полезшего к ним, они дружно порвут как грелку.

Лука Рязанцев познакомил нас с Соней после своего заезда. Весь на движняке, на адреналине. Представил меня как хорошего знакомого и крутого спеца. Я уже как пару месяцев работал его механиком. Прокачивал тачку к гонкам.

С Рязанцевым впервые мы пересеклись в автосервисе, где я подрабатывал автослесарем. Да и просто торчал в свободное время от любви к тачкам и царящей там атмосфере. В тот день я латал своего субарика, и Лука сам ко мне подошел. Слово за слово, Рязанцев махнул на свою спортивную тачку, которую пригнал в автосервис проверить мост, и я пообещал ему справиться за короткое время. Он потом еще не один раз ко мне приезжал по ремонту, но ни разу не уезжал от меня недовольным.

В одну из таких встреч рассказал о гонках для «своих». Закрытый гоночный клуб. Туда хрен попадешь, там вращаются люди при бабках. Лавэ там рекой льется. Ставки, допинги, крутые тачки и еще круче девки. Я, когда в роли механика Луки впервые оказался на заезде, немного крышей поехал. От мощной энергетики, от скорости, от запахи жженой резины, от всего безумия, которое иногда там творится.

Спустя пару заездов втянулся и стал практически своим. Но у самого ни разу не возникло желания сесть за руль и погонять за бабки, в которых нуждался. Один выигранный заезд мог решить множество моих проблем. Но скорость никогда не была моим ориентиром. Никогда не манила так, как начинка авто. В отличие от Луки…Тот часто бывает без башки, и иногда приходится его притормаживать. Забавно, что это получается только у Сони и у меня. А своих закадычных мажористых дружков он мало во что ставит. Он среди них типа главный перец. И по характеру, и по положению отца.

— Соня, нам надо это прекращать, — устало выговариваю, хоть и понимаю, что сейчас не лучшее время. Рязанцева только успокоилась и перестала выть, но я задолбался быть постоянным стабилизатором. — То, что случилось сегодня… — намекаю на утренний перепих в подсобке, — больше не должно повторяться. Это неправильно и…

— А ты сможешь? — пылко перебивает меня София. — Ты сам сможешь смотреть на меня с другим? Сможешь отпустить?

Я шумно набираю полную грудь воздуха. София бьет по больному, потому что, объективно, я не знаю ответа на этот вопрос. Когда мы были вместе, я дико ее ревновал, а сейчас… Сейчас без понятия, чего во мне больше: тотальной усталости от всего этого дерьма или не желающего отмирать чувства собственности. Но проверять не хочется. Есть вариант, что сорвусь, и этот ад начнется заново.

— Ты же понимаешь, что это все ненормально? Мы мучаем друг друга, — вместо ответа говорю то, что должен сказать.

— Нет уж, давай честно! Ты сможешь нормально существовать, зная, что в моей постели другой?

Черт возьми, я не знаю!

Постоянные выяснения отношений, разборки на повышенных тонах, придирки, недовольство — все это затоптало те первые чистые чувства, что испытывал к ней. Я влюбился в нее с первого взгляда. Прямо там, на заезде, в пыли и под свист колес влюбился и пропал, а сейчас даже и не знаю, осталось ли, кроме нездоровой привычки, хоть что-то от этой влюбленности.

— Соня! — рявкаю я, больше не стараясь себя сдерживать. — К чему все эти вопросы? Мы. Расстались, — повторяю предельно четко.

— Может, потому что я люблю тебя? Может, потому что мне неприятно знать, что с тобой в одной квартире живет левая телка?

Иногда мне кажется, что Рязанцева замечает во мне только мой член. Это с ним у нее были отношения.

— Я еще раз повторяю: она моя родственница.

— Но не кровная!

— Твою мать, да какая к черту разница? — ору я.

— Серьезно? Что-то твоя родственница не поторопилась мне представиться «родственницей» и открыла дверь отнюдь не в сдержанном виде.

— В смысле?

— В тот самом, Волков, — всхлипывает Рязанцева в динамике, и я даже мысленно вижу, как она при этом обиженно дует свои пухлые губы. — Она была почти голая, Паш!

В этот момент из-за абсурдности Сониных претензией мне хочется раздолбать голову о руль, но вопреки начинаю ржать. Так мощно, что даже слезы на глазах выступают, и мне приходится свернуть на обочину и встать на аварийку, потому что шанс, что я все-таки встряну в аварию из-за этого чокнутого разговора, слишком велик.

— Что смешного, Волков? Ты больной?! — в голосе Сони прорываются рычащие нотки. И это отлично. Лучше пусть будет здоровая злость, чем это бесконечное нытье, которое вживляет зудящее чувство вины прямо под кожу.

— Смешно то… — начинаю объяснять, чуть отдышавшись, — что ты без приглашения приперлась ко мне домой ночью, когда меня там даже не было. А была только моя родственница, которая по-любому уже спала. И теперь ты возмущаешься, что она в пижаме тебе открыла. А должна была в скафандре? И сразу же начать тебе все объяснять.

С той стороны динамика повисает насупленная тишина. Бредовость претензий, кажется, доходит до Рязанцевой, хоть и с запозданием. Дошло бы раньше, и мы оба сэкономили бы себе пару килограммов нервных клеток.

— Ну а что я должна была подумать, Паш? — ее тон с агрессивного резко перескакивает на жалобный. — Я пришла…с шампанским и в шикарном нижнем белье… — судорожно всхлипывает. — Хотела помириться. Звоню в дверь, жду, когда откроешь. А там…она! — ее голос снова начинает дрожать. — Еще и посмотрела на меня как… как на шлюху! Свысока. «Здрасьте» — через губу. И наглую рожу состроила!

В голове мгновенно всплывает образ Зайцевой с ее острым носиком и упрямо поджатыми губами бантиком. И я непроизвольно начинаю улыбаться, представляя, как эти две фурии схлестнулись на пороге моей квартиры.

— Да. Она может, — рассеянно бормочу себе под нос.

— Что? — переспрашивает Рязанцева.

— Ничего. Сонь, послушай, она всего лишь родственница, у которой проблемы с общагой, — решаю расставить точки, потому что я дико устал от этого разговора, — и дядька попросил пустить ее перекантоваться на пару месяцев. Он мне эти неудобства оплачивает. А у меня ремонт, сама знаешь. Мне сейчас деньги реально нужны. Вот и вся история. Не из-за чего тут истерить. Но и таскаться ко мне без приглашения тоже не надо. У нас с тобой теперь разная жизнь. И когда-нибудь… — набираю в легкие побольше воздуха, прежде чем напомнить Рязанцевой о нашей болезненной реальности, — не сейчас. Но в следующий раз это вполне может быть девушка, которая именно со мной, а не просто попросилась переночевать. Это понятно, Сонь?

В трубке повисает молчание, тяжелое как надгробная плита. У меня волоски на руках встают дыбом от неприятного озноба, загулявшего по телу. Может, это прозвучало грубо. Но, бля, как же это сложно — расставаться…

— Хорошо, я тебя поняла, — мертвым голосом отзывается Соня через пару бесконечных секунд. — Только… знаешь… как бы ты потом об этих словах не пожалел, Волков. Они работают в обе стороны.

Бросив это, Рязанцева отключается. А я так выжат эмоционально, что у меня даже нет сил этому порадоваться.