Глава 26

Паулина

В единственно жилой комнате квартиры Волкова с дрожащей яростью сбрасываю с себя одежду. Меня до сих пор потряхивает. Даже обратная дорога, во время которой Паша бесконечно слизывал из-под носа кровь, меня не успокоила.

Сейчас бы под горячий душ. Теплая вода всегда меня расслабляла, а сейчас я не знаю, как привести себя в норму и перестать видеть перед глазами драку.

Я никогда не видела драк. Тем более никогда не находилась в их эпицентре и из-за меня никто не устраивал разборок. Они все там, на недостроенной трассе, будто с ума посходили!

Рывком натягиваю на себя пижамные шорты. Влетаю в футболку и на затылке накручиваю гульку. В раскуроченной ванной все, что могу себе позволить — помыть руки и ополоснуть лицо теплой водой.

Когда захожу в кухню, чтобы сделать себе горячий чай, натыкаюсь на Волкова. Он снова с голым торсом и снова этот торс притягивает мое внимание и будоражит. Даже несмотря на то, что я зла. На него в том числе! Я не хочу этих реакций! Не хочу чувствовать того, что ощущаю рядом с ним — что-то странное и непривычное. Что-то, что сложно объяснить словами, но мне одновременно хочется на него смотреть и не видеть его никогда! Хочу обессиленно рычать и кусаться! Хочется его трогать! И не прикасаться! Никогда! Разве это нормально? Чувствовать такую гамму разносортных эмоций к одному человеку? Чувствовать и знать, что взаимности этим чувствам нет. Он никогда не посмотрит на меня так, как смотрит на свою бывшую или настоящую девушку. На Соню.

— Вот черт… — бормочет себе под нос Паша, когда из его рук выпадает ватный диск, который прижимал к разбитой губе.

Он медленно нагибается за ним, придерживая одной рукой такой же диск на рассеченной брови, но я неожиданно и для себя успеваю поднять с пола ватный диск прежде, чем Паша.

Выбрасываю грязную вату в урну.

На столе перед Волковым стоит бутылек с перекисью водорода, вокруг которого разбросаны окровавленные тампоны.

Павел ловит мой взгляд. На секунду, а потом кружит по моему лицу внимательным задумчивым прищуром. Следит за каждым моим движением, пока беру чистый диск и смачиваю его перекисью.

Я не обязана это делать. Не должна! Но обхватываю подбородок Волкова и приподнимаю его, спрашивая:

— Твоя сестра знает, как оригинально ее младший брат проводит субботние вечера?

Прикладываю вату к разбитой брови.

Здоровая бровь Волкова изгибается в вопросительную дугу.

— Если бы знала, она давно бы уже была здесь, — усмехнувшись, отвечает он и прикрывает глаза, когда аккуратную промакиваю рану. — Испугалась? — внезапно интересуется, открыв глаза и посмотрев на меня с предельной сосредоточенностью.

— Нет, — отвечаю я и убираю тампон. Смачиваю новый. — Драки — частое явление в моей жизни, — пожав плечами, говорю с нескрываемым упреком и замираю с ватой в руке, глядя на растянутые в улыбке губы Волкова. Страх — меньшее, что сейчас меня беспокоит. У меня болит нога, которую мне отдавили, и, кажется, ноет сердце. Но я ни за что не признаюсь в этом.

— Череп давно нарывался. Он реально перегнул.

— Перегнул насчет Луки или…Сони? — спрашиваю, понизив голос до полушепота. Возможно, я перехожу границу и лезу не в свое дело. Дергаю льва за усы. Но…возможно, я маньячка, и мне хочется услышать и в очередной раз убедиться, насколько дорога ему Соня. Просто раз и навсегда зарубить себе на носу, что Паша никогда не слетит с тормозов из-за меня.

В ответ на мой вопрос Паша меняется в лице. Его улыбка меркнет, на лбу выступает складка, когда говорит:

— Соня тоже…перегнула.

Он про поцелуй Рязанцевой с Кимом?

Я так и стою с ватным диском в руке, замершей в воздухе. Как чокнутая слизываю

с лица Паши эмоции, которые касаются Сони.

— Возможно, таким образом она хотела привлечь к себе внимание. Твое внимание… — говорю вкрадчиво.

— Лина…

— Тебе же не все равно? — вопрос срывается с языка прежде, чем успеваю об этом подумать. — Не все равно, что твоя девушка…бывшая девушка целуется с твоим другом?

— Мы расстались, и Соня вольна делать…

— Да-да! — перебиваю его в сердцах. — Вы расстались, ты говорил, — выпаливаю с плохо скрываемой обидой и грубо толкаю ватный диск на ссадину в уголке губ, отчего Волков тут же шипит, отдернув голову и поморщившись: — С-с-с…м-м-м… — стонет он.

Я машинально наклоняюсь. На автомате! Собираюсь подуть на рану в тот момент, когда Волков возвращает свое тело в исходное положение, и мы застываем в каком-то миллиметре друг от друга. Смотрим друг другу в глаза, задержав дыхание. Но я все равно чувствую исходящее от мужского сильного тела тепло и горьковатый фантомный вкус на своих приоткрытых губах. Мне надо отпрянуть, увеличить расстояние между нами, прекратить этот безмолвный, но такой будоражащий контакт, но я не могу. Пашин взгляд медленно перетекает на мои губы, он нервно облизывает свои и снова смотрит мне глаза с каким-то совершенно пьяным выражением на лице.

— Знаешь, наверное, это даже к лучшему. То, что я видел — Софию с другим… Только царапает, что этот кто-то мой лучший друг, — хрипло, на грани слышимости шепчет мне Волков. — Но мне надо было это увидеть.

— Зачем? — так же беззвучно отзываюсь я, выдерживая его затуманенный взгляд.

— Чтобы понять… — он чуть хмурится, делая паузу. Вновь завороженно косится на мои губы, которые от этого жарко покалывает, — …что на самом деле не осталось ничего. В первую секунду задело. По привычке больше. Но сейчас я здесь, и мне плевать, где она. И с кем. Я хочу быть именно здесь, — сделав ударение на последнем слове, Паша сглатывает, дернув кадыком, и вонзает в меня отчаянный взгляд, произнося сипло: — с тобой.

Я шокировано распахиваю рот, а в следующую секунду уже беспомощно мычу что-то нечленораздельное, потому что Волков одним резким движением притягивает меня к себе, усаживая сверху на свои колени, и жадно целует, сминая мои губы своими.

Железный вкус его крови ударяет по рецепторам, смешиваясь с нашей слюной. Его язык бесцеремонно толкается в глубину моего рта и начинает там хозяйничать, требуя ответа и подчинения. А у меня внутри обрывается все от взрывных шквальных эмоций, потому что никогда… Никогда еще меня так не целовали. Так, что дышать невозможно, что тело бросает в странный жар, волнами гуляющий по нервным окончаниям и оседающий внизу живота тянущей тяжестью, что хочется скулить, льнуть и извиваться. И убежать, и одновременно прижаться к другому человеку всем своим существом. Стать до предела ближе. Так близко, как я никогда еще ни с кем не была.

Паша настойчиво вовлекает мой язык в эту пошлую игру, и я, тихо всхлипнув, сдаюсь и робко отзываюсь. Сквозь бешеный стук сердца в ушах, слышу, как он удовлетворенно стонет в ответ. Перехватывает одной ладонью мой затылок, не давая увернуться, запускает пальцы в волосы, растрепав гульку. Второй рукой ведет вниз по моей спине до поясницы. Уводит ладонь на бедро, а после нагло сминает пятерней правую ягодицу, заставляя поерзать на его коленях и остро прочувствовать даже через слои одежды, какой горячий и твердый у него пах. От этого ощущения по коже ползут кусачие мурашки, между ног влажно тянет и с губ срывается жалобный стон.

Волков пошло, широким языком облизывает мои губы, вдавливает мои бедра в себя, убедительно намекая, что поцелуй — это только начало. Его пальцы уже подцепляют резинку моих шорт, оттягивая ниже. И это действие словно отрезвляющая пощечина для меня. Задохнувшись, отбрасываю его руку и вскакиваю с мужских колен.

Нет!

Меня колотит так, будто только что голую выбросили на Северном полюсе. Нервно поправляю волосы, одергиваю задранную на животе майку.

— Лина… — Пашка встает со стула вслед за мной. Непонимающе хмурится. На его скулах горит возбужденный румянец. Взгляд отчаянно плывет.

— Если ты еще раз меня тронешь, я съеду в ту же секунду, — предупреждаю его непослушным голосом и отступаю на шаг.

Он на мгновение замирает, а потом расплывается в лениво-нахальной улыбке:

— Прости, перегнул. Но ты сладкая такая… — хмыкает и делает слегка виноватый вид, ероша волосы на затылке.

— Ты…обалдел?! — мгновенно вспыхиваю я, покрываясь жгучим румянцем. Сладкая? О, Господи! — Ты только что! При мне! Страдал по другой! — буквально ору ему в лицо. Потому что меня разрывает! Если Волков решил, что вот так просто уложит меня к себе в постель, потому что больше ему этим вечером укладывать некого, то он сильно, очень сильно ошибается!

— Не преувеличивай! — раздраженно кривится Паша, как от зубной боли.

— Я видела, как ты на нее смотрел! — тычу в его сторону пальцем.

— Ты ревнуешь? — насмешливо спрашивает этот нахальный придурок, глаза которого дьявольски весело сверкают.

— Еще чего! — вспыхиваю я, рассекая рукой воздух. — Просто сообщаю, что я тебе не грелка в постель и не пилюля от несчастной любви. Эти роли не для меня! Разберись сначала в себе, прежде чем подкатывать к кому-то! Это даже… как-то… — морщусь, пока подбираю подходящие слова, — …стремно. И унизительно!

— Лин… — Паша подается ко мне, пытается ухватить за руку и снова притянуть к себе, но я ловко уворачиваюсь и пячусь к двери, ставя его в известность глухим, подрагивающим от эмоций голосом:

— Между нами не может ничего быть. Я с тобой ничего не хочу.

Волков перестает улыбаться. Взгляд его тухнет и тяжелеет. Смотрит на меня исподлобья, спрятав руки в карманы и выставив плечи вперед. По щекам перекатываются желваки.

На пороге кухни застываю на секунду в ожидании ответа, но Паша молчит, лишь сверля меня потемневшим взглядом. И я ретируюсь в спальню, мечтая поскорее заснуть и оборвать этот сумасшедший день.