Глава 15

Кирилл

Я смотрю на то, как в проеме мелькает соблазнительная округлая попка, когда Марья забирается на заднее сиденье. Бросаю взгляд на дом и, убедившись, что ба не пошла за нами, ныряю следом за Машей. Подвигаю ее на сиденье и, устроившись рядом, закрываю дверь. Поворачиваюсь лицом и тру нижнюю губу большим пальцем, глядя на нее. Жаль, что в полумраке салона я не вижу ее лица так четко, как днем. Хотелось бы рассмотреть румянец на щеках. Уверен, мне понравится эта картинка. Хотя что гадать? Несколько минут назад Марья краснела в доме бабушки, и это меня завело за пару секунд.

Не скажу, что она какая-то особенная. Совсем нет. Самая обычная девчонка, с которой кайфово. Есть в Марье некоторая изюминка. Наверное, этот ее доверчивый, наивный взгляд. Она как будто смотрит на меня с надеждой, желая рассмотреть что-то, чего в глубине моих глаз никогда не увидит. Не хочу даже мысленно произносить то, что ищут все девушки без исключения, и что я не способен им дать.

Меня давно разучили любить, еще в детстве. В тот самый момент, когда мама, брезгливо отодвинув меня от себя, сказала, что объятия – это удел слабых, а я ж типа сильный. Короче, прямо дала понять, что материнской любви мне не дождаться. И теперь эти чувства я ищу везде. Впитываю их в себя, питаюсь ими, пожираю как ненасытное животное. Только вот дать взамен ничего не могу. Как правило, в ответ девушки получают от меня материальную благодарность: ужины, украшения, гаджеты, цветы, поездки на отдых. Я умею ухаживать, они и ведутся. А мне это интересно ровно до того момента, пока каждая из таких не влюбляется в меня по уши и не начинает выдавать свои чувства слишком большими дозами. Тогда она, как правило, получает прощальный подарок и рыдает, глядя на задние огни моей удаляющейся машины. Только вот именно эти чувства как раз меня и не трогают. Я научился не проявлять эмпатию. Все, что во мне осталось – это агрессия и цинизм. Что ж, любите таким, какой есть, или проваливайте к черту.

Машка хороша. Но я точно знаю, что она долго не выдержит. Запала как раз хватит мне до конца лета, а дальше подарю ей побрякушку и свалю в закат. Потому что Марья – это сложности. В такую легко влипнуть по самые помидоры, а это точно не тот сценарий, по которому я хочу прожить свою жизнь.

Так что я сосредотачиваюсь не на ее наивном открытом взгляде, а съезжаю своим по шее вниз к упругим холмикам, которые манят меня торчащими сосками. Тонкая ткань футболки так плотно облегает грудь Марьи, что я могу рассмотреть каждый ее вдох.

– Ты была послушной, Машенька? – спрашиваю вкрадчивым голосом, касаясь кончиками пальцев ее коленки.

Марья вздрагивает и закусывает губу, а потом медленно кивает. Умница моя. С ней можно работать. И, кстати, она уже практически по уши, это я точно могу сказать. Веду пальцами к краю юбки, скольжу по нему, не спуская взгляда с ее лица, а Машка уже дрожит от предвкушения. Член дергается под шортами в ожидании сладенького.

Пальцы поднимают юбку до самого пояса, и я с удовольствием обнаруживаю отсутствие нижнего белья на Марье.

– Хорошая девочка, – хвалю ее, аккуратно проскальзывая пальцами между уже влажными складочками. – Что тебя так возбудило, Машенька? – шепчу на ушко, а потом прикусываю мочку. – Или ты все это время была возбуждена, маленькая развратница? С того самого момента, когда я чуть не трахнул тебя за домом? – она судорожно, шумно вздыхает. – Маш, я не люблю нежный секс, – наконец признаюсь ей. – Так что, если ты против грубости, сейчас самое время сбежать. Беги, Машенька, беги.

– Я… – запинается она, когда я прикусываю ее шею. – Я не… не хочу бежать. Ох, Кир! – шумно выдыхает она, когда я нажимаю на чувствительный бугорок между ее ног.

– Веди себя тихо, Марья, – рычу я, проталкиваясь внутрь нее. У меня аж челюсти сводит от желания. Член налился и долбится в ткань в попытке вырваться наружу.

Чтобы облегчить свое состояние, беру Машину руку и укладываю на свой стояк. Она легонько его сжимает своими тонкими пальцами.

– Сильнее, – помогаю ей понять силу давления, с которой нужно сжимать ствол, и у меня в глазах темнеет от желания. – Моя мокрая девочка, – обдаю ее кожу дыханием, кусая и зализывая, спускаюсь ниже, захватывая декольте, не прикрытое тканью футболки.

А потом подхватываю Марью за талию и дергаю на себя.

– Садись. Сегодня ты сверху.

– Кир, я не умею, – задыхаясь, шепчет она, но все равно сбрасывает свои шлепанцы и устраивается надо мной.

Я скольжу ладонями по ее бедрам вверх, ныряя под юбку. Сжимаю упругую попку, развожу половинки в стороны, а потом резко отпускаю, заставляя их столкнуться с негромким шлепком. Улыбаюсь, мне нравится этот звук. Но до попки мы еще дойдем, у нас много времени впереди.

– Я помогу тебе, – отвечаю хрипло и стягиваю свои шорты до колен. Член упруго пружинит, вырываясь на свободу. Так быстро, как могу, натягиваю презерватив, а потом снова берусь за бедра Марьи, чтобы медленно усадить ее прямо на ствол. Мне приходится стиснуть челюсти, потому что хочется ворваться и жестко трахать, а не нежничать, но я вовремя напоминаю себе, что еще вчера Машка была девочкой. – Вот так, до упора, – приговариваю я, когда Марья, ухватившись за мои плечи, вбирает в себя мой член. – Умница моя.

Даю ей отдышаться и снова привыкнуть ко мне, а потом заставляю так же медленно подняться и снова опуститься до основания.

– Нормально все? – спрашиваю, но скорее для протокола, а не потому что сильно переживаю за нее. Пока еще никто не умирал от секса. По крайней мере, подо мной. Ну, или над.

– Д-да, хорошо, – выдыхает она. – Так хорошо.

– Двигайся в своем ритме пока, – предлагаю я, а сам тянусь к краю ее футболки.

Поднимаю ее все выше и выше, пока не добираюсь до обычного трикотажного лифчика без намека на кружево. Но он так удачно подобран, что сочные полушария идеально упакованы и все равно выглядят соблазнительно, несмотря на простоту белья. Сжимаю их и резко отпускаю, наслаждаясь тем, как они пружинят прямо перед моим лицом. А потом, подавшись вперед, прикусываю сосок через ткань. Машка впивается в мой затылок пальцами и выгибает спину. Охренительно гибкая, как кошка. Одной рукой перехватываю за спину, с удовольствием ощущая, как напряжены ее мышцы.

Насаживаю резче, и Марья громко охает.

– Тише, – цежу сквозь зубы, прикусываю грудь сбоку, – иначе мне придется заткнуть тебе рот. Двигайся, Марья, – приказываю, когда она притормаживает. Судя по распахнутому рту – от шока.

Перехватываю ее за подбородок и впиваюсь в сочный рот, вылизывая все, до чего могу дотянуться. Мы сплетаемся языками, и я наслаждаюсь ее чистым вкусом и горячим дыханием. Марья стонет, двигаясь все быстрее, а я сокрушаюсь, что не отодвинул заранее переднее сиденье, и сейчас мне мало места в машине. Хотелось бы заморозить ее бедра своими руками, а самому спуститься немного ниже и вдалбливаться в нее. Но и тут я нахожу выход: разворачиваю нас, упираясь затылком в дверцу, ложусь на сиденье, располагаю Марью над собой, и вот тогда-то и начинаются настоящие скачки. Первые в жизни моей сельской красотки.

Машку крутит от переполняющих ощущений, она стонет, кусает губы – то свои, то мои, как получится. Упирается мне в грудь, впивается в кожу ногтями, а потом одергивает руки.

– Прости, – выдыхает хрипло, а я перехватываю ее руки и возвращаю их на место.

Маша снова царапает, а потом припадает к царапинам губами и целует их нежно, едва ощутимо. От этого контраста сносит крышу: снизу жесткие толчки до болезненных ощущений, сводящих член, который двигается в горячих, но очень тугих тисках, а сверху нежнятина, от которой обычно воротит, но сейчас она выносит меня на новый уровень кайфа.

Ускоряюсь, когда чувствую, что внутренние мышцы Марьи сжимают меня все чаще, до потемнения в глазах. Сжимаю челюсти, когда чувствую, что уже нахожусь на грани, а она еще не кончила. Просовываю между нами руку и начинаю кружить по клитору, размазывая горячую вязкую влагу.

– Кончай, – шепчу в ее губы. – Ну же! – цежу сквозь зубы, чувствуя, что я в секунде от взрыва.

Наконец Машка взлетает, и я сразу за ней. Нереальные ощущения. Она как будто выжимает из меня оргазм. Член толчками выпускает сперму, накачивая презерватив, а я крепко зажмуриваюсь, чтобы не заорать от переполняющего кайфа. Давно меня так не пробирало от секса. И ведь ничего не делает моя Ягодка, а так вкусно с ней, что это сотрясает мой мир.

Выскальзываю из Марьи и, сняв презерватив, завязываю его и прячу в карман. Аккуратно ссаживаю с себя Машу, мы приводим себя в порядок и наконец откидываемся оба спиной на сиденье. Дышим, пытаясь прийти в норму. Маша нащупывает мою ладонь и сплетает свои пальцы с моими. Прикосновения нежные, легкие, вызывающие мурашки на коже. Мне нравится, как ни странно, хоть я и не люблю все эти нежности, а с Машкой их почему-то хочется.

– Мне пора идти, – говорит она, а я поворачиваюсь к Марье лицом.

– Попользовалась и домой? – с усмешкой спрашиваю я.

– Нет, ты что?! – она и правда подумала, что я ее обвинил.

Притягиваю ее к себе и целую в макушку.

– Расслабься, я пошутил. Сейчас пойдешь.

– Какие планы на завтрашний вечер?

– Завтра должны привезти технику бабушке, а днем ставить ворота. Пока еще не знаю, во сколько все это закончится.

– Ты такой молодец, так помогаешь Лидии Порфирьевне.

– Кто-то же должен, – выдыхаю негромко.

– А твои родители?..

– А о них мы не говорим, – обрубаю неприятную для меня тему, а потом открываю дверь.

Помогаю Маше выйти, целую ее на прощание, и она уходит, а я присаживаюсь на скамейку под домом и закуриваю. О родителях я и правда не говорю. Я о них стараюсь даже не думать. Единственное, что дали мне эти люди – жизнь. В то время, когда я жестил, пытаясь привлечь к себе их внимание, мама отвела меня к психотерапевту. Так вот тетка, с которой я общался, ляпнула, что я должен быть благодарен родителям хотя бы за то, что они дали мне жизнь. Когда я парировал, что дали они мне существование, психотерапевт прописала мне какие-то седативные и вынесла вердикт, что я слишком агрессивен. В чем проявилась моя агрессия, я так и не выяснил. Может, в том, что я назвал ее коровой, окончившей «инстакурсы» и ни хрена не понимающей в психологии? А, может, в том, что я попросил ее поговорить для начала с моей матерью и выяснить степень ее любви к собственному сыну? В общем, совершенно бестолковое занятие. С тех пор я не говорю о своих родителях. Ни с кем, кроме бабушки, но она и так знает их не хуже меня, так что ей не приходится объяснять, почему моя мама – дрянная сука, а отец – мудила.

Вздыхаю, упираясь затылком в стену. Прямо сейчас я завидую Машке. У нее есть осознание, что хотя бы один из родителей любит ее. Меня не любит никто. Только Машка немножко и бабушка – за обоих родителей. Надо чаще приезжать к старушке.