Глава 21

Следующим утром сижу на скамейке, привалившись к заборчику, отделяющему палисадник от двора. Стараюсь, как могу, глубоко дышать, а потом вздрагиваю от постороннего голоса:

– Ты Маша, верно?

Оборачиваюсь на приятный женский голос и, как могу, тяну улыбку. В горле все еще стоит ком и слегка подташнивает. Киваю, глядя на женщину. Мозг быстро отмечает ухоженность, лоск и даже какое-то сияние.

– Здравствуйте.

Она окидывает меня пристальным взглядом. Смотрит долго и внимательно.

– Я мама Кирилла, Светлана.

– Очень приятно, – спохватываюсь я, вытирая руки о передник. Что ж он не сказал, что она приедет? Наверное, уже рассказал им о нас. – Не знала, что вы приедете.

– Я не собиралась.

– А Кирилл здесь? – смотрю в сторону в надежде рассмотреть двор его бабушки.

Светлана делает пару шагов ко мне, вынуждая отступать назад, а потом прикрывает за своей спиной калитку.

– Мы можем пару минут поговорить?

– Да, конечно, проходите, – приглашаю ее глубже во двор, но она легонько качает головой.

– Спасибо, но я тороплюсь. Заехала с тобой поговорить, и нужно возвращаться в город.

Снова киваю, как болванчик, не в силах совладать с захлестнувшими эмоциями. Пытаюсь сосредоточиться на привычных звуках: шуме деревьев, покачивающихся на ветру, пении птиц, суете кур, бегающих по двору. Но это не помогает, сердце все так же взволнованно колотится, разнося волнение по венам вместе с бурлящей кровью.

– Маша, я без долгих прелюдий сразу к делу, если ты не против. – Удовлетворившись молчаливым кивком, Светлана произносит: – Кирилл женится этой зимой.

– Хорошо, – выдыхаю я счастливо. Даже не думала, что все так легко пройдет. Вообще заявление Кира о том, что он собирается меня сосватать, застало меня врасплох, но теперь я вижу, что все складывается как нельзя лучше. – Надеюсь, маме к тому времени полегчает, я бы хотела, чтобы она присутствовала на свадьбе.

Сжимаю ладони перед собой и тесно сплетаю пальцы.

– Не на тебе, Маша.

Эти слова обрушиваются на меня, словно бетонная плита. Давят и давят, пока я нахожусь в стадии отрицания. Это, наверное, какая-то шутка. Так же не может быть, он ведь обещал. Я точно помню, как он сказал, уезжая: «Вернусь, будем тебя сватать, Ягодка». Вот я и подумала, что… Господи, какая же я дура! Я ведь простила ему, снова доверилась, когда он пообещал, что больше никогда меня не обидит. Мама всегда говорит, что горбатого только могила исправит. Мозг это понимал, но сердце отказывалось верить. И чем все закончилось? Плита прижимает сильнее, и по ощущениям дробит мои кости, превращая их в порошок.

Вот и все. Нет больше Кира и Ягодки.

– Я тут узнала, что ты нуждаешься в деньгах, чтобы помочь своей матери, – продолжает Светлана, как ни в чем не бывало, а потом достает из сумочки, висящей на плече, сверток, и всовывает его мне в руки. По инерции сжимаю, продолжая пялиться на нее. Я как будто остолбенела, поставила жизнь на паузу, пока пытаюсь разобраться со своим внутренним миром. – Там достаточно, чтобы снять квартиру в городе и дать маме достойное лечение. У меня только одна просьба: не ищи Кирилла, ему нужно жизнь устраивать. Отдохнули лето, и будет. У него свои планы и стремления, и ты, к сожалению, в них не впишешься. Если любишь, позволь ему идти своей дорогой. Только любящая женщина способна отпустить любимого, чтобы он был счастлив. Ты ведь любишь? – медленно, оторопело киваю, даже не успевая до конца проанализировать ее вопрос и свой ответ. – Ну и славно. – Она улыбается, а для меня эта улыбка выглядит как оскал дьявола. – Тогда, думаю, мы поняли друг друга. Ну все, я поехала. Желаю твоей маме выздоровления. А про Кирилла помни: чтобы он был счастлив, ты должна держаться подальше, ладно?

Я снова киваю, даже не понимая, с чем соглашаюсь. В ушах до сих пор стучат ее слова: «Кирилл женится… не на тебе…»

Когда Светлана, сверкнув на прощание белоснежной улыбкой, покидает мой двор, я продолжаю оторопело смотреть на закрывшуюся за ней калитку. Мозг невольно отмечает неровности ржавчины, вздутую краску, практически оторванный, прогнивший насквозь завиток на верхушке калитки, сколы на ручке. Виски пульсируют, передавая в мозг послание о предательстве парня. Моей первой любви. Парня, на которого я возлагала столько надежд. В чувства которого я верила без сомнений. А на выходе получила сверток с деньгами и разбитое сердце. Хотела использовать его? Он позволил, взяв взамен самое дорогое – главный орган, от которого зависит моя жизнь.

Опускаю взгляд на сверток, разворачиваю трясущимися пальцами и вижу, что держу огромную сумму, которую мне, наверное, не заработать и за всю жизнь. Я точно не знаю, сколько здесь, но даже без подсчета понимаю, что этого хватит и на квартиру, и на лечение мамы. Отупело бреду в сторону дома, пытаясь вобрать в себя последние события. Слез нет, но внутри истерика бьется раненной птицей в ребра, заставляя их трещать от этих ударов.

Так же собираюсь, прячу деньги в сарае, куда никогда не заходит отец, и уезжаю в Киев. По дороге блокирую номер Кирилла и его профиль во всех соцсетях. Я ведь уже получила все, что он хотел мне дать. Зачем оставлять хоть малейший шанс на общение? Мне кажется, тошнота усиливается, но я гоню от себя малейшие мысли о том, что это могло быть не отравление. В этом месяце я жду критические дни как манны небесной.

В Киеве я провожу целый день, пока нахожу клинику, в которую ездила после маминого инсульта, чтобы узнать, есть ли у них какая-нибудь программа по лечению. Потом долго жду врача, у которого смена в этот день начинается в полдень. Общаюсь с ним, обалдеваю от названной суммы, но все же договариваюсь, что следующим утром нас с мамой заберут в эту больницу. Мечусь по городу в поисках какой-нибудь захудалой квартирки, но лечение встанет в такую сумму, что я осознаю: квартиру мы точно не потянем. Может, только комнату для меня, пока мама будет в больнице. А дальше устроюсь на работу и начну откладывать деньги на съем жилья. После лечения маме еще предстоит долгий курс реабилитации, на который, надеюсь, хватит тех денег, что дала мама Кирилла.

Сев в автобус, прислоняюсь виском к прохладному стеклу и на мгновение прикрываю глаза. Это был невероятно долгий, изматывающий день, а впереди еще дорога домой. Набираю Дашку, на которую оставила маму.

– Как она? – спрашиваю уставшим голосом.

– Все хорошо, – бодро отвечает подруга. – Мы посмотрели сериал, я покормила теть Люсю дважды, еще напоила ее молоком.

– Ей нежелательно давать молоко.

– Да всего пару глотков.

– Батя появлялся?

– Появлялся, – недовольным тоном отвечает Дашка. – Попытался затеять скандал, я пригрозила ему скалкой, и он свалил.

– Пьяный?

– Ну, конечно. А у тебя как?

– Договорилась с врачом, завтра нас с мамой заберут.

– Жилье нашла?

– Пока нет. Устрою маму и найду. Спасибо, Даш, – выдыхаю я.

– Без проблем. Ты уже выехала из Киева?

– Выезжаю только.

– Не звонил? – тише спрашивает она, и я слышу, как Дашка чиркает зажигалкой.

– Ты же не в доме курить собралась?

– Я, по-твоему, дура, что ли? Во дворе сижу. Так звонил?

– Я его заблокировала.

– Ну и правильно. Какой же мудак двуличный!

– Даш, давай не будем, и так тошно.

– Кстати, о тошноте. Ты тест делала?

– Мгм.

– И? Блин, Марья, из тебя слова вытягивать надо!

– Отрицательный.

– А чего тошнит-то второй день?

– Сказала же: отравилась я. Думаю, курица все же была не очень свежая.

– А теть Люся нормально.

– Видимо, у меня желудок послабее будет. Ладно, Даш, через пару часов буду.

По возвращении домой благодарю подругу и отпускаю ее, а сама, еле волоча ноги и тихо, чтобы не разбудить ни маму, ни дракона, собираю вещи. Набирается всего лишь небольшая дорожная сумка, потому что нам с мамой много одежды не нужно. Все это я прячу в том же сарае и ложусь спать, а утром просыпаюсь от автомобильного сигнала за воротами.