Глава 22

– Кого забирать? – сухо спрашивает мужик в медицинской форме, как только я открываю калитку.

– Маму мою. Только вы минутку подождите, ладно? Мне надо одеться и маму подготовить.

– Мы пока перекурим. Только ты не затягивай, – бурчит он, выбивая из мягкой пачки сигарету и засовывая ее в рот.

Я несусь домой. Быстро чищу зубы, умываюсь, переодеваюсь и привожу в порядок маму.

– Нас сейчас заберут, – шепчу ей, меняя ее выцветшую ночную сорочку на новый халат в цветах. Вжикаю длинной молнией и расчесываю маму. – Там уже за тобой медики приехали. Мы поедем в большую клинику в Киеве, там тебя поставят на ноги. А я пока подзаработаю денег нам на жилье. Ну что такое? – вытираю слезы с ее висков. – Мамочка, ты не плачь, теперь у нас все будет хорошо. – Я вижу, что в ее глазах стоит вопрос и подозреваю, что он о Кире, но я не хочу обсуждать эту тему, поэтому делаю вид, что не понимаю, о чем она хочет спросить. – Ну все, ты готова. Сейчас позову медиков.

Выбегаю из дома, теряя по дороге тапочек, скачу на одной ноге назад и снова обуваюсь. Хочу успеть до того, как проснется отец, чтобы избежать скандала, который неминуемо наступит, как только он поймет, что мы с мамой решили уехать.

Но не с моим счастьем. Медики даже не думают снижать голоса, когда входят в дом и начинают перекладывать маму на носилки.

– Не понял? – раздается за моей спиной пьяный голос. Я поворачиваюсь и смотрю на то, как отец пытается сесть ровно и проморгаться, чтобы навести резкость, но у него плохо выходит. Он обводит комнату мутным взглядом, покачиваясь. – Что за херня творится? Э-э-э, мужики! Это моя жена! – хрипло выкрикивает он, пытается подскочить, но потом снова заваливается на диван. И снова пытается, но уже медленнее. Как только оказывается на ногах, с секунду задает себе направление, и уже по инерции несется на медиков. – А ну отвалили! – рявкает он, врезаясь в спину одного из них.

Мужчина поворачивается и, пока второй вывозит каталку на улицу, перехватывает отца за запястья и толкает на мамину кровать.

– Пошел нахрен!

– Ты кто такой? Вы какого черта вообще… Марья! – ревет отец, пока я дрожащими пальцами завязываю шнурки на своих кедах. – Это кто?

– Кони в пальто, – хмыкает медбрат и выходит на улицу.

Я мчу за ними следом. Забегаю в сарай, забираю сумку с вещами и свой рюкзак с деньгами и документами, и бегу за медиками к калитке. В этот момент отец вырывается из дома и с несвойственной ему проворностью несется за мной следом. Мое сердце подскакивает к горлу и отбивает в нем нестройный, истерический ритм. Я каждую секунду жду, что отец схватит меня за рюкзак, рванет назад, я упаду и, например, сломаю ногу. Что тогда будет с мамой? Нет, попадаться ему нельзя. Ускоряюсь, но слышу, что он где-то недалеко. Выскакиваю за калитку и резко закрываю ее за собой. Отец, понятное дело, не успевает среагировать и врезается в нее. Мне в спину летит отборный мат. В этот момент каталка с мамой со щелчком становится на место в машине скорой помощи, и я заскакиваю туда. Все происходит настолько быстро, что у меня складывается ощущение, что это не реальная жизнь, а какое-то кино.

Задние дверцы скорой синхронно захлопываются за мной, и оба медбрата, повернувшись к машине спиной, сталкиваются в споре с моим отцом. Я почти не слышу ничего, кроме тона разговора. Разъяренный отцовский и раздраженный – медиков. Они спорят некоторое время, а потом один из медиков показывает мне, чтобы я опустила щеколду на дверце. Я дергаюсь туда и, как только опускаю ее и киваю мужчине, они с напарником обходят машину и занимают свои места за рулем и на пассажирском сиденье. До того момента, пока они захлопывают дверь, я слышу проклятия в свой и мамин адрес. Крещусь, даже не задумываясь об этом. Так когда-то баба Нюра с окраины села научила. У нас ее все ведьмой звали, а мама говорила, что она знахарка. Мрачная, нелюдимая бабка, но она всегда была добра ко мне. Она же и научила, когда кто-то проклинает, надо осенить себя крестом, чтобы проклятия не достигли цели. Мне всегда казалось это бредом, наверное, потому что никто раньше не проклинал меня. Только родной отец сегодня. И так мне от этого горько, что я прячу лицо в ладонях и рыдаю, выплескивая напряжение последних пары дней.

По прибытии в больницу нас с мамой захватывает суета. Поселить ее в палату, обсудить с врачом план лечения, подписать договор, оплатить. К вечеру я, уставшая, падаю на стул рядом с маминой кроватью и беру ее за руку. Мама криво улыбается, в ее глазах снова стоят слезы.

– Ну вот, мамочка, мы на пути к успеху. С завтрашнего дня начнется твоя терапия, а я буду навещать тебя два раза в день: утром и вечером. Врач запретил приходить днем, чтобы я не мешала процессу лечения. Совсем скоро поставим тебя на ноги и заживем новой жизнью. Ну все, не плачь. Я пошла искать комнату, в которой могу остановиться, а завтра утром забегу.

Конечно, никакую комнату на ночь глядя я не иду искать, потому что страшно. К тому же, я ни физически, ни морально не готова еще несколько часов носиться по городу. Поэтому снимаю место в ближайшем хостеле и, подложив под подушку рюкзак, вырубаюсь.

Следующий день снова суетливый. После того, как навещаю маму, ношусь в поисках работы. Я не льщу себе и не считаю, что могу претендовать на какую-то высокооплачиваемую должность. Будем откровенны, пара месяцев в медучилище не прибавили мне знаний или опыта. Так что я рассматриваю все варианты, которые мне подворачиваются. Но у одних предложений график неудобный, у других сомнительные условия, у третьих зарплата несоразмерна с трудовыми обязанностями.

Изо дня в день я обиваю пороги разных ресторанов, кафе, офисов, пытаясь найти работу, которая будет удобна по графику, чтобы я могла каждый день навещать маму, и давала хоть какую-то более-менее приемлемую зарплату, чтобы снять хоть комнату в общежитии или в квартире.

Очередной провальный день заканчивается моей истерикой на скамейке во дворе больницы. Я измотана поисками, деньги тают, а конца и края этому я не вижу. Думаю, завтра я соглашусь на должность уборщицы в частном медицинском центре. Маму я смогу навещать только по утрам, но, судя по всему, другого выхода нет.

– У тебя умер кто-то, дочка? – раздается слева от меня голос, от которого я вздрагиваю.

Выпрямившись, поворачиваюсь и смотрю на бабульку, которая, кажется, уже привычным движением достает из пачки тонкую, как спичка, сигарету, всовывает ее в окруженные морщинами губы и подкуривает от одноразовой зажигалки. Засовывает ее и пачку в карман кардигана и, упершись одной ладонью в клюку, пальцами второй сжимает сигарету, делая глубокую затяжку. Она так эффектно прищуривает один глаз, что я даже залипаю на этом зрелище на пару секунд.

– Ну так что? – спрашивает она.

– Эм-м-м, нет, слава богу, – растерянно отвечаю я, как завороженная глядя на то, как бабулька курит. Никогда не видела, чтобы старушки курили. Надо признать, зрелище действительно интересное.

– Так почему тогда так горько плакала?

– Не могу найти работу.

И тут как будто что-то внутри меня щелкает. Все, что я держала в себе эти дни, прорывается наружу, и я выкладываю все свои горести. Рассказываю ей и про Кира, и про родителей, о проблемах с поиском работы и жилья. В общем, о наболевшем. А она молча слушает меня, не перебивает, только кивает или качает головой в зависимости от того, о чем я сейчас говорю.

– Вот так, – заканчиваю свое невеселое повествование. – Вы простите, что нагрузила, – судорожно вздыхаю. – Как-то само так получилось.

– Мгм, – задумчиво отзывается она. – Меня баба Аля зовут. Алевтина Владимировна, если полностью. Но пока выговоришь, язык сломать можно. Так что баба Аля пойдет. И где ты сегодня ночевать собралась? И как, говоришь, тебя зовут?

– Марья. Маша. Ночевать снова буду в хостеле, как и вчера.

– Ага, – снова загадочный ответ, и баба Аля подкуривает новую сигарету.

Я откидываюсь на спинку скамейки и смотрю на то, как над нами плывут облака по темнеющему небу. Мне уже легче. Наверное, мне нужно было выговориться, чтобы посмотреть на все свои горести трезвым взглядом. Да, завтра я устроюсь в эту частную клинику и найду жилье. Иначе никак.

– Давно за мамой ухаживаешь?

– Больше полугода.

– Ага. И какой прогресс у нее?

– Она уже может слегка улыбаться и сжимать мою руку. Несильно правда. А еще врач похвалил, что мы делали зарядку каждый день, и у мамы нет пролежней, мышцы не атрофированы. Сказал, это поможет маме скорее пойти на поправку.

Баба Аля как будто и не слушает меня, смотрит в пространство невидящим взглядом и кивает невпопад.

– Ну вот что, Марья, – говорит она наконец, туша окурок невысоким каблуком своей туфли. – Поживешь пока у меня. За комнату платить не надо, но будешь, например, готовить. Страх как не люблю это дело. Могу полы натирать целыми днями, а как с кастрюлями возиться, то лучше пристрелите меня. И коммунальные разделим пополам. Я не бедствую, но и садить к себе на шею никого не стану.

– Что вы? Конечно, я буду платить! – радостно отзываюсь я. – И готовить буду! Я такие пирожки печь умею, объедение.

– Сама так решила?

– Как? – меня осаживает ее грубоватый тон.

– Что пирожки твои объедение.

– А, нет, так говорят.

– Ага, ну посмотрим. А работу можно найти. У меня есть знакомые. Такие же старые клячи, как я, только ленивые задницы. Лишний раз пыль не смахнут. Все никак не пойму: чем они целыми днями занимаются? Зато все сериалы знают, обсуждают героев. Ну, в общем, всем им помогают дети. Финансово в смысле. Узнаем, могут ли они тебе платить. Будешь с уборкой, готовкой помогать, в магазин бегать и всякое такое. Ну? Согласна? – требовательно интересуется она.

– Конечно, согласна, – выдыхаю. – Спасибо вам огромное!

– Ой, не пищи, Марья, – добродушно журит меня баба Аля, морщась. – Ладно, идем. Надо еще в магазин зайти, молока дома нет.

Она встает, опираясь на клюку, и даже не глянув в мою сторону, проворно идет в сторону калитки, ведущей на выход из больницы. Я подхватываю свой рюкзак и несусь за ней следом, боясь лишний раз вдохнуть, чтобы не спугнуть свою удачу.